Рождество в Конфетбурге

Глава 6

Отношения с Агатой стали окончательно доверительными и почти родственными после одного вечера, когда Мэри, не выдержав, расплакалась над миской с не получившимся кремом. Не из-за крема. Просто все накопилось. Агата не стала утешать словами. Она молча поставила на стол две глиняные кружки, налила густого вишневого ликера собственного приготовления и рассказала свою историю.

О том, как она пришла в Конфетбург много лет назад тоже «не отсюда», с одной лишь котомкой да умением печь особые, «вспоминательные» кексы. О том, как тосковала по дому, который навсегда потеряла.

«Иногда, милочка, дорога не возвращает назад, — сказала она, глядя на пламя свечей. — Она может привести туда, где тебе в конце концов станет по-настоящему тепло. Даже если сперва кажется, что это не твой путь».

Через Агату и разговоры с болтливыми покупателями Мэри по крупицам собирала историю этого мира. Она узнала, что Конфетбург стоял на пересечении «сладких токов», а его жители верили в Фей Вкуса — древних существ, отвечавших за ароматы, текстуры и послевкусия. Сам Праздник Серединной Зимы был не просто гуляньем, а временем, когда граница между миром людей и миром фей истончалась, и можно было выпросить у них удачу на будущий год. Для этого нужно было сделать подношение — самое совершенное свое кулинарное творение.

Однажды, разнося поднос с чаем и свежим миндальным печеньем для Агаты и ее старого друга, ворчливого булочника Карста с Медового переулка, Мэри услышала обрывок разговора.

— …старушка у Яблочного фонтана опять появилась, — бормотал Карст, обмакивая печенье в чай. — Значит, Праздник-то уж на носу. Три дня, не больше.

— Видела, — кивнула Агата, и в ее глазах мелькнуло что-то нечитаемое — то ли тревога, то ли надежда. — Сидит, печенье раздает. «Особое» печенье.

— Эх, эти бабушкины сказки… — фыркнул булочник, и в его фырканье слышалось суеверное почтение.

— Какое «Особое»? — не удержалась Мэри, поставив поднос.

Агата обернулась к ней.

- Особое печенье. Или печенье истинных желаний. Говорят, его готовят сами Феи Вкуса, а разносят их старушки-посредницы. Если съесть такое печенье накануне Сочельника и загадать желание — оно сбудется. Но только одно. И не абы какое, а самое-самое сокровенное, то, что ты и сама от себя можешь прятать.

— И все? Просто съесть и загадать? — сердце Мэри забилось чаще.

— Не просто, — строго сказала Агата. — Оно показывает истинное желание. Не то, что ты надумала, пока шла через площадь, а то, что сидит у тебя в душе. Многие, говорят, после этого печенья плачут. Потому что понимают, что хотели на самом деле не того, о чем просили.

Мэри задумчиво кивала, слушая Агату. А в душе у нее затеплилась надежда на чудо. Ведь у нее было только одно, мучавшее ее сердце, желание. Одно-единственное.

На следующий день она выкроила минутку в обеденное затишье и вышла на площадь. У фонтана, из которого, как она уже знала, били струи теплого яблочного сидра, пахнущего корицей, на резной скамейке из темного дерева сидела старушка. Она была не похожа на нищенку или торговку. Ее платье цвета спелой сливы было из добротного бархата, на плечах - меховая теплая накидка, чепец на седых, аккуратно уложенных волосах украшали не бусины, а крошечные, идеально выточенные леденцы, переливающиеся, как драгоценности. В руках — невзрачная плетеная корзинка, накрытая платком с вышитыми загадочными символами. Лицо ее было морщинистым, но не дряхлым, а словно вырезанным из старого дерева — мудрым и прочным. А глаза… глаза были ярко-зелеными, цвета первой весенней листвы, и смотрели прямо в душу.

— Подходи, милая, не топчись там, — сказала старушка. Голосок у нее был тонкий, звонкий, как звук от удара по хрустальному бокалу. — Печенье желаний не хочешь? Бесплатно. Но только для тех, у кого тоска в сердце поселилась, да кто не боится правды.

Мэри, преодолев внезапный трепет, подошла.
— Одно желание? И оно точно сбудется? — спросила она, и голос ее дрогнул.
— Самое сокровенное, детка, — кивнула старушка, и в ее зеленых глазах заплясали огоньки. — То, что гложет изнутри, не дает спать по ночам. Но печенье — оно как зеркало. Оно отражает не то, что ты говоришь, а то, что внутри. Ты ведь этого хочешь? Узнать, чего хочет твоя душа на самом деле? Или тебе просто хочется получить то, о чем ты уже решила?
Старушка пристально смотрела на нее, и под этим взглядом Мэри почувствовала себя обнаженной.
— У меня есть… друг. Там, откуда я. Он один. Ему плохо. Я хочу, чтобы он был здесь, в безопасности, — выпалила Мэри.
— Друг? — старушка мягко улыбнулась. — Или часть тебя самой? То, за что ты держишься, чтобы не разлететься на кусочки? Часто наше самое глубокое желание — не вернуть кого-то, а обрести целостность. Ну-ка, подумай еще разок, прежде чем откусить.
Мэри сжала руки в кулаки. Нет, это была не часть ее. Это был Нюся, отдельное, живое, любимое существо.
— Я хочу, чтобы Нюся была здесь, со мной! Я хочу знать, что она жива и счастлива! — произнесла она четко, вкладывая в слова всю силу своей тоски.
Старушка вздохнула, будто услышав ожидаемый, но не самый мудрый ответ.
— Как скажешь, дитя. Бери.
Мэри взяла из корзинки небольшое, совсем простое на вид печенье в форме звезды с пятью лучами, испещренное мелкими руническими знаками. Оно было теплым и пахло не только медом и маслом, но чем-то неуловимо знакомым, родным — как запах дома, которого больше нет. Она зажмурилась, мысленно повторила свое желание еще раз, на всякий случай, и откусила.
Вкус был потрясающим, сложным, многогранным — хрустящее слоеное тесто, горьковато-сладкая маковая начинка, яркая нота лимонной цедры. Но вместе со вкусом по телу разлилось волна глубочайшего, всепоглощающего тепла и умиротворения, а следом — непреодолимая, свинцовая сонливость. Старушка улыбнулась, подмигнула ей одним своим ярко-зеленым глазом.
— Посмотрим, что на самом деле в твоем пути записано, пташка. Пора спать. И да услышит тебя Вкус.
Мир поплыл, краски растеклись. Мэри еле дошла до пекарни, цепляясь за стены, доползла до своего чердака и рухнула на кровать, даже не раздеваясь. Последнее, что она помнила перед тем, как погрузиться в глубокий, бездонный, лишенный сновидений сон, — это тихий, серебристый смешок, донесшийся будто бы из самого угла комнаты, где кроме тени от полки ничего не было.