Рождество в Конфетбурге

Глава 7

Мэри проснулась от того, что что-то мягкое, упругое и невероятно тяжелое надавило ей на грудь, прямо под горло. Она открыла глаза, еще не понимая, где находится, запаниковав в первые несколько секунд. Над ней были знакомые темные балки чердака, пропахшие корицей и яблоками. Из пекарни внизу доносился успокаивающий, привычный уже запах подходящего дрожжевого теста. Все было как всегда.

Только на ее груди, свернувшись идеальным калачиком и уткнувшись черным носиком в пушистые лапы, спала кошка. Пушистая, серая в темную полоску, с белыми «тапочками» на всех четырех лапах, белой манишкой. Нюся. Та самая. На ее левом ухе была знакомая, крошечная зазубринка, полученная в давней уличной драке.

Сердце Мэри замерло, перестало биться на долгую, мучительную секунду, а потом заколотилось так бешено и громко, что, казалось, звук пронесся по всему чердаку. Она осторожно, боясь спугнуть это хрупкое, невозможное видение, протянула дрожащую руку и коснулась теплой, шелковистой шерстки на боку. Шерсть была настоящей. Под ней прощупывалось теплое брюшко, равномерно поднимающееся и опускающееся. Кошка заурчала, громко, как довольный трактор, и потянулась, упираясь всеми лапами Мэри в живот с силой, не оставляющей сомнений в ее физическом присутствии.

— Нюсь? — прошептала Мэри, и голос у нее сломался, превратившись в хриплый выдох. Слезы тут же навернулись на глаза, застилая видение. — Это… это правда ты? Ты тут?

Кошка открыла глаза — те самые, янтарные, с вертикальными зрачками, которые видели Мэри и в радости, и в слезах. Она зевнула, обнажив маленькие, острые, как иголки, клыки, и села, приняв элегантную позу, уставившись на хозяйку с выражением глубочайшего, неподдельного недовольства и укора.

— Ну конечно я. А кто же еще? — раздался ясный, немного хрипловатый, на удивление бархатный голос. — Ты где пропадала, бессовестная? Я дома объелась сухого корма из автоматической миски. Чуть не лопнула. Но пришлось как-то выживать без вкусненького. Эх ты, путешественница непутевая. И где нашлась? В сладкой эмиграции она у нас устроилась. Пахнет, однако, тут кондитерской.

Мэри вскочила так резко, что Нюся едва удержалась на кровати. Мэри прижала ладони ко рту, сдерживая смесь смеха, рыданий и крика. Она точно сошла с ума. Травма головы дала о себе знать с опозданием. Или это галлюцинация от того проклятого печенья. Или сон. Невообразимый и прекрасный сон.

— Ты… ты говоришь? — выдавила она, уставившись на кошку.

Нюся с явным раздражением лизнула переднюю лапу, провела ею за ухом в знакомом до боли жесте и посмотрела на Мэри с таким снисхождением, будто та была неразумным котенком.

— В этом мире, похоже, говорят все, кому есть что сказать. И у кого достаточно извилин, чтобы это оформить в доступную речь. Ты, я смотрю, еще не до конца освоилась, пахнешь паникой, тестом и какой-то… тоской. Неприятненько. И где это мы, кстати? Я проснулась тут от дикого сладкого запаха. Это что-то опасное, наркотическое?

Мэри, больше не в силах сдерживаться, упала на колени перед кроватью и, трясущимися руками, обняла кошку, прижала к своему лицу, зарылась носом и губами в ее теплую, пушистую шею. Нюся поначалу вырывалась, фыркала и брыкалась задними лапами: «Да ну тебя, душишь, варварка! Отстань! Я только шерсть вылизала!» — но, почувствовав, как по ее бокам капают горячие слезы, внезапно смирилась, обмякла и через секунду принялась вылизывать Мэри шершавым, как наждачка, языком прямо по щеке, от скулы до виска.

— Ладно, ладно, не раскисай. Хватит реветь. Я тут. Видимо, твое желание вновь лицезреть свою Нюсечку было столь сильным, что меня, как почтовую посылку, сюда и притянуло. Сквозь какие-то… слои. Темно, холодно, неприятно было, кстати говоря. Но вот я здесь. И, получается, я теперь не просто твоя кошка, я, по всей видимости, твой… э-э-э… проводник и помощник. Без меня ты тут явно не справишься. Вон какие истерики. И первое, что нужно обсудить на повестке дня — вопрос завтрака. Я тут еще с ночи чую запах топленых сливок. Имей совесть, женщина, немедленно обеспечь. Я за тобой в мир иной прилетела, я голодная!