Рождество в Конфетбурге

Глава 12

Поиски начались с осторожных расспросов. Мэри, между делом отпуская клиентам пироги и принимая заказы, научилась вплетать в разговор вопросы о старинных рецептах, истории семей и городских реликвиях. Нюся, пользуясь врожденной кошачьей способностью растворяться в пространстве и становиться частью интерьера, лазила по открытым форточкам, забиралась на карнизы кафе и подслушивала разговоры на рыночной площади. Первая зацепка пришла от сухонького, как сухарь, старого библиотекаря Эразма, который ежедневно заказывал ровно три штуки овсяного печенья с изюмом и стакан молока. Он, макая печенье в молоко, пробормотал в ответ на ее расспросы о старинных сладостях:
— Пряники? Гм… Первый имбирный, настоящий, ритуальный, испек вовсе не Густав, как многие думают. А некий Эдгар, по прозвищу Пряник. Упрямый был человек, секрет теста с перцем и медом унес в могилу. Но правнучка его, Марта, жива. На окраине, у Сахарного ручья. Чудачка, в люди не выходит. Сладостей не признает, хлеб черный печет да травяные отвары пьет. Еще эти…о-во-щи выращивает. Но если у кого и осталась крошка от прадедовского шедевра, так это у нее.

Отправиться к ней нужно было после смены. Погруженная в мысли о том, как подступиться к нелюдимой старухе, Мэри не смотрела под ноги и на узкой, засыпанной мягким снегом улочке буквально врезалась во что-то твердое и теплое.

— Ой! Простите! — выдохнула она, отшатываясь.

Перед ней стоял мужчина. Не просто высокий, а такой, что ей пришлось запрокинуть голову. Широкоплечий, в простой холщовой рубашке навыпуск, на которой красовалось целое полотно из подозрительных пятен — то ли акварели, то ли засохшего сиропа, то ли чего-то еще. В руках он держал объемный разорвавшийся бумажный пакет, из которого на снег, словно с неохотой, высыпались несколько книг, одно зеленое яблоко и инструменты причудливой формы.

— Да нет, это я виноват, — улыбнулся он, и улыбка эта была неожиданной — широкой, чуть смущенной, с ямочкой на щеке. Она мгновенно преобразила его серьезное, даже уставшее лицо, сделав его моложе и… очень приятным. — Я в свои мысли ушел и вас не заметил. Ник.

— Мэри, — отозвалась она, уже наклоняясь, чтобы помочь собрать рассыпавшееся. Ее пальцы потянулись к книгам. «История орнамента», «Архитектура пряничных домиков Северной Европы», альбом с эскизами. Среди инструментов она узнала стамеску и нож для резьбы. — Вы… художник?

— Скульптор, — поправил он, тоже присев на корточки. Их головы почти столкнулись, и Мэри почувствовала легкий, чистый запах древесной стружки и кофе. — Вернее, пытаюсь им быть. Работаю в основном с деревом, но… иногда и с сахаром. Делаю украшения для праздничных столов, фигурки для ярмарок. — Он взглянул на нее, и его глаза, цвета самого горького, самого насыщенного шоколада, стали изучающими. — А вы… вы та самая новая волшебница из «Сахарного кренделя»? Агата мне о вас говорила. Восхищается вашим бисквитом. Говорит, он у вас никогда не опадает.

Мэри почувствовала, как по щекам разливается жар. Они закончили собирать вещи и разговорились. Оказалось, что Ник живет буквально за поворотом, в небольшом, приземистом домике с высокой, закопченной трубой — явно мастерской.

Когда они подошли к резной, слегка покосившейся двери, он смущенно почесал затылок.

— Предупреждаю, внутрь входить — только на свой страх и риск. Там… царит дух творчества. В очень материальной форме. Бардак, короче.

Мэри поначалу отмахнулась, но, заглянув в приоткрытую щель, ахнула. Это был не дух творчества. Это был полномасштабный, победный погром.

Картина открывалась сюрреалистическая. Пространство, которое должно было быть гостиной, больше напоминало поле битвы после столкновения армии плотников, кондитеров и неряшливого студента.

Нечто похожее она однажды видела в комнате младшего брата своей коллеги, когда заглянула к ней в гости на чай. Но там был все-таки подросток…

Столы были завалены горками стружки, обломками деревянных заготовок, склянками с непонятными жидкостями, тюбиками от краски, кусками засохшей сахарной пасты и забытыми кружками с плесенью. На книжных полках, как в братской могиле лежали трактаты по архитектуре, мешочки с мукой и сахаром, банки с леденцами, карандаши и одинокий, задумчивый носок. Видимо, как авторский освежитель воздуха. На полу — ковер из эскизов с пометками, древесной пыли и загадочных липких следов. В углу, как символ утраченной надежды, стояла маленькая, еще не наряженная леденцовая елочка, припорошенная серебристой пылью, будто пеплом.

— Ох, — только и смогла выдавить Мэри. Ее внутренняя хозяйка и перфекционистка, издала беззвучный крик ужаса. Ее собственная любовь к порядку, к контролю, зашевелилась в груди.

— Да уж, — вздохнул Ник, протискиваясь внутрь и бросая пакет на ближайшую гору. — Я собирался прибраться. Честно. Как-нибудь на днях. Перед Праздником обязательно.

И тут в голове у Мэри, словно идеально взбитые сливки, сложилась мысль. Деньги. Ей отчаянно нужны были свои деньги. Задание Клары могло потребовать расходов — на транспорт, на взятки, просто как обмен за информацию. Нюся настаивала, что в сыскном деле без «стимулирующих пакетов» не обойтись, желательно в виде паштета или жирных сливок. А тут — работа. Настоящая, понятная, явно востребованная.

— Я могу вам помочь, — выпалила она, переступая порог. — Прибраться. Я делаю это быстро и качественно. За… умеренную плату.

Ник удивился, затем его лицо озарилось такой искренней, детской радостью, что Мэри на мгновение смутилась.
— Правда? Вы спасли бы мне жизнь! Но это же титанический, неблагодарный труд…
— Я люблю наводить порядок, — сказала Мэри уже увереннее. — Это успокаивает. Я справлюсь.

Так они и договорились. Она будет приходить к нему после смены у Агаты на пару часов. Ник, в свою очередь, узнав от внезапно появившейся в дверном проеме Нюси, которая с высочайшим презрением обнюхала его рабочий ботинок и фыркнула, что они с Мэри ищут какие-то старинные сладости для «исторического исследования», предложил свою помощь. Он знал город, как свои пять пальцев, общался со многими старыми мастерами и рылся в архивах ради своих проектов.