Рождество в Конфетбурге

Глава 15

Лавка антиквара Томаса Густава, «Сладкое Наследие», была полной противоположностью музею. Там не было аккуратной выставочной систематизации под девизом «все по полочкам», лишь густая, давящая атмосфера заброшенности. Темные, забитые до потолка полки, груды старых журналов, пахнущие нафталином и пылью костюмы манекенов, ржавые инструменты. Сам Томас, сухой и острый, как щепка, наблюдал за ними из-за прилавка с безразличием, граничащим с враждебностью.

Уголек, тот самый, лежал под маленьким, но очень толстым стеклянным колпаком на бархатной подушечке, как черный алмаз. Табличка гласила: «Не продается. Не обсуждается. Основа рода».

Ник пытался вести переговоры. Он говорил об исторической ценности, о том, что это для важного исследования, предлагал деньги, потом — в отчаянии — эскиз своего будущего шедевра, сахарного собора. Томас лишь качал головой, его тонкие губы складывались в жесткую складку.
— Это не вещь. Это память. Отголосок первого огня. Он согревал моего прадеда, когда он пек хлеб для голодных. Вы не купите память. Уходите.

Мэри молчала. Она смотрела не на уголек, а на Томаса. На его выцветшие, некогда голубые глаза, на руки с тонкими, дрожащими пальцами, на идеально вычищенный, но до блеска потертый пиджак. Он был не просто скуп. Он был заморожен. Заморожен в прошлом, в долге перед предками, в гордом одиночестве среди реликвий, которые давно перестали быть частью жизни.

Она вернулась на следующий день. Одна. Без приглашения. В руках у нее была небольшая плетеная корзинка, накрытая клетчатой салфеткой.
— Я подумала, что перед Праздником вам некогда хлопотать на кухне, — сказала она мягко, ставя корзинку на прилавок рядом с кассовым аппаратом, который, казалось, не использовался десятилетиями. — А каждый должен чувствовать запах праздника.

Она откинула салфетку. От корзинки повалил волнующий аппетитный пар, и запах свежей выпечки, корицы и печеных яблок заполнил затхлый воздух лавки. Внутри лежали два золотистых, румяных яблочных штруделя, еще теплых, и маленький глиняный горшочек с горкой взбитых, чуть подсахаренных сливок.

Томас замер. Он уставился на корзинку, потом перевел взгляд на Мэри. Его жесткие черты дрогнули, будто по ним пробежала тень от забытого чувства.
— Зачем это? — спросил он хрипло. — Я ничего не заказывал. Я… не ем сладкое.
— Это не сладкое, — возразила Мэри. — Это… просто внимание и забота. Просто чтобы было вкусно. Без «зачем».

Она уже повернулась, чтобы уйти, чувствуя, что сделала всё, что могла, и, возможно, потерпела неудачу. Но её остановил его голос, тихий и неуверенный.
— Девушка. Мэри, да?.. Подожди.

Он медленно, как бы нехотя, поднялся по узкой лестнице на второй этаж, где, видимо, находились его личные покои. Минуты тянулись мучительно долго. Мэри стояла, глядя на пар, поднимающийся от штруделей, и чувствовала странную жалость к этому одинокому, очерствевшему человеку.

Он вернулся, держа в руках не уголек, а маленькую, потертую жестяную коробочку из-под леденцов, с едва видным цветочным орнаментом.
— Уголек… я не могу, — сказал он, и в его голосе впервые прозвучала не твердость, а усталость. — Он завещан. Это камень на моей шее. Но это… — Он с трудом открыл крышку. Внутри, на ватной подкладке, лежали несколько сложенных вчетверо листков бумаги, пожелтевших от времени. Почерк был витиеватым, угловатым, с кляксами. — Это копии. Которые делал мой отец с дневников прадеда Густава. Тут… не рецепты даже. А скорее, заметки. О том, как разводить огонь, чтобы он не жег, а ласкал тесто. Как чувствовать жар щекой. Как угольки шепчут, когда они готовы. Это… это не вещь. Это душа того уголька. Возьми.

Мэри с благоговением взяла коробку. Бумага была хрупкой, почти невесомой. Это было не то, что просила Клара. Но это было в тысячу раз ценнее. Это была не реликвия, а живое знание, переданное через время.

Когда она вернулась в теплый, пахнущий деревом и творчеством дом Ника, они втроем устроили совет. Нюся, поливая взбитыми сливками кусок штруделя который Мэри, конечно, принесла и им, заявила, что знания — это сильнее артефактов. Но Клара — существо буквальное и вредное. Ей нужен был именно предмет.

Именно Ник, разбирая старые рецепты при свете керосиновой лампы, потому что в его доме часто отключалось электричество от перегрузок, сделал открытие. Он водил пальцем по строчкам, переводил старый диалект.
— Слушай, тут, в сноске, крошечными буквами: «Первый пробный пряник, коий дал имя роду, замешан был не на меду пасечном, а на сиропе кленовом, что привезли с восточных рубежей, с опаской. Тем же сиропом, смешанным с глиной голубой, скреплен был очаг в доме его, на улице Счастливой, под седьмым камнем от порога. И крошку от того пряника, для благословения и сладости в доме, замуровал он в основание того камня».
Улица Счастливая, дом 7. Это был тот самый дом чудачки Марты, правнучки Эдгара Пряника. Их поиски замкнулись. Но теперь у них была не догадка, а карта с крестиком. Им не нужно было выпрашивать крошку у старухи. Нужно было найти способ попасть к ней во двор и отыскать тот самый камень в фундаменте.

Мэри посмотрела на Ника, который с увлечением изучал карту, на Нюсю, доедавшую сливки с кошачьим блаженством на морде, на жестяную коробку у себя на коленях. Их приключение превращалось в настоящее захватывающее дело. И когда ее взгляд встретился с взглядом Ника, он улыбнулся ей — не широкой, с ямочкой улыбкой, а мягкой, теплой, одними глазами. И Мэри, к своему удивлению, улыбнулась в ответ, чувствуя, как что-то давно замерзшее внутри начинает потихоньку таять.