Рождество в Конфетбурге

Глава 17

Лаз в подвал обнаружился под ковриком на кухне. Деревянная дверь, почерневшая от времени, скрипнула на петлях, открывая черный зев. В воздух потянулось влажным, холодным дыханием земли и старого камня. Ник, впереди, осторожно прощупывал сгнившие ступени, освещая себе путь фонарем. Мэри шла за ним, сердце колотилось не только от темноты, но и от волнения. Нюся, прижав ушки и распушив хвост, бесшумно скользнула следом.

Подвал оказался невысоким, они могли стоять, лишь слегка согнувшись. Фонарь выхватывал из мрака грубые каменные стены, паутину, свисающую, словно седые космы, и груды ненужного хлама — сломанную мебель, пустые бутыли. Воздух был неподвижным и густым, как сироп.

Они начали осмотр, медленно двигаясь вдоль стен. Ник водил лучом света по кладке, искал следы отличий — другой камень, другой раствор. Мэри помогала, сдувая пыль с возможных мест. Шли долгие, томительные минуты. Надежда начала таять, как сахар на языке. Нюся же вела себя иначе. Она не смотрела на стены. Она обнюхивала пол, втягивая воздух, замирая, снова двигаясь. Она искала, пользуясь своим особым кошачьим чутьем.

— Здесь, — вдруг прозвучал ее голос, резкий и уверенный. Она остановилась у восточной стены, в самом углу, где тень была гуще всего. — Земля, сырость, плесень… и сквозь это — имбирь. Старый-старый, сухой. И клен. Не сладкий, а горьковатый, дымный. Пахнет… древним.

Ник направил луч на указанное место. Камень здесь действительно отличался. Он был не темно-серым, а чуть светлее, и края его были не такими неровными, как у соседей, будто его вставляли позже и поспешно. Ник потрогал его пальцами, затем достал из-за пояса небольшой, крепкий ломик, который захватил на всякий случай.

— Держи фонарь, — сказал он Мэри. Его голос был напряженным.

Он вставил кончик ломика в щель и, мягко надавив, начал расшатывать камень. Раздался скрежет по раствору, посыпалась пыль и мелкая крошка. Камень поддался, вышел из гнезда. За ним открылась небольшая, аккуратная ниша, выдолбленная в более старом камне. И в ней, на маленькой, почерневшей от времени медной тарелочке, лежала горстка непонятного происхождения. Она не выглядела аппетитно: темно-коричневая, почти черная, слипшаяся в комочек, больше напоминающая засохшую землю или старый табак.

С благоговением, почти не дыша, Мэри вынула из кармана маленький льняной мешочек, приготовленный заранее. Кончиками пальцев, боясь рассыпать, она перенесла хрупкую реликвию с тарелочки в мешочек и затянула шнурок. Он был невесомым. Но в ее руках он казался тяжелее любого золота. Это была сама история, пойманная в горсть.

Когда они поднялись наверх, сияющие от удовлетворения и перепачканные в пыли, и показали находку Эльзе, у старушки на глазах выступили слезы.
— Батюшки светы… — прошептала она, касаясь мешочка дрожащим пальцем. — Так оно и есть… Душа дома. Возьмите, детки. Прадед мой замуровал ее, чтобы дом стоял и согревал. Теперь, видно, она должна согреть и помочь вам. Это правильно.