Рождество в Конфетбурге

Глава 18

Теперь у них было всё. Флакон тихо позвякивал в кармане Ника, коробочка с рецептами лежала в сумочке Мэри, крошка в мешочке — у сердца, во внутреннем кармашке. Осталось дождаться встречи с пакостницей вороной. Они то были готовы к разговору с Кларой, но ворона, словно почуяв завершение игры, исчезла. Ее не было ни на площади, ни у ратуши, ни на крыше пекарни. Как они ее не искали.

Вечером, в канун Сочельника, небо потемнело раньше обычного, и началась настоящая метель. Снег шел не хлопьями, а сплошной, белой стеной, заваливая улицы, стирая границы между тротуаром и мостовой, превращая мир в монохромный, оглушающий хаос. Агата, посмотрев в окно, махнула рукой и закрыла пекарню раньше времени. Обняв Мэри на прощание и вручив ей сверток с еще теплым праздничным пирогом с орехами и цукатами, она сказала: «Завтра, после утренней службы у Сахарной Ели, приходи. Будем праздновать!»

Мэри с Нюсей на руках, закутавшись, как могла, бросилась в снежную круговерть, направляясь к дому Ника — они договорились встретиться там, чтобы вместе решить, как быть дальше. Идти было почти невозможно. Ветер выл, рвал одежду, слепил лицо колючим снегом. Фонари мигали, как слабые, умирающие звезды, освещая лишь пару шагов вперед. Мэри продрогла до костей, но внутри ее грел огонек — от выполненного задания, от предчувствия праздника, от мысли о том, что их трое, и они — команда. И от того, что ее ждет Ник.

В доме Ника царил оазис спокойствия. Было тепло от раскаленной печи, и пахло… домом. Сладостью от наряженной наконец елки, воском от толстых свечей на каминной полке и густым, шоколадным ароматом какао, который варился на плите. Ник встретил их у двери, помог стряхнуть снежные хлопья, снял с Мэри заснеженное пальто и усадил в глубокое кресло прямо перед камином, где уже потрескивали и шипели поленья.

— Я не знаю, как вызвать Клару, — признался Ник, разливая какао по глиняным кружкам. Нюсе он поставил на коврик мисочку со сливками, и та, недовольно фыркнув, что с этого надо было начинать, она же все таки – центр управления, принялась за дело. — Но думаю, если мы собрали то, что она просила, она найдет нас сама. Она слишком любопытна, чтобы упустить момент.

Они сидели в тишине, нарушаемой лишь потрескиванием огня, воем ветра за окном и довольным урчанием Нюси. Елка, украшенная самодельными игрушками из позолоченных шишек, скорлупок орехов и тончайших сахарных звездочек, тихо поблескивала в полумраке. Мэри сжала кружку в ладонях, чувствуя, как тепло проникает в окоченевшие пальцы, и на нее нахлынула волна такого острого, такого хрупкого счастья, что в глазах выступили слезы. Она хотела замедлить время, остановить этот миг — безопасности, тихой радости среди бушующей стихии.

— Мэри, — тихо произнес Ник, отрываясь от созерцания огня. Он повернулся к ней, и свет пламени играл на его серьезном лице, делая знакомые черты новыми, более глубокими. — Я… я бесконечно благодарен тому столкновению и стечению обстоятельств, что привели тебя ко мне в тот день на улице.

Она улыбнулась, и слезы покатились по щекам, но это были слезы облегчения.
— Я тоже, Ник. Больше, чем ты думаешь.

— Я не знаю, откуда ты на самом деле пришла, — продолжил он, глядя ей прямо в глаза. Его взгляд был открытым, без тени подозрения. — И что скрывается за этой историей со «сбитой машиной». Но я знаю другое. С тех пор как ты вошла в мою жизнь, этот все, — он махнул рукой вокруг, но теперь в его жесте была не досада, а нежность, — перестало быть беспорядком. Ты разобрала не только вещи на полках. Ты расставила что-то по местам внутри меня. Мой дом с твоим приходом стал домом. А не просто убежищем для одинокого чудака. И я… я хочу, чтобы ты осталась. Не как уборщица и помощница. А как… хозяйка. Навсегда. Если, конечно, ты этого хочешь.

Он взял ее руку — ту самую, что так ловко управлялась и с тестом, и с пылью. Его пальцы были шершавыми, с заусеницами и следами от стамесок, но его прикосновение было таким бережным, будто он держал не руку, а хрупкое сахарное безе.

Мэри посмотрела в его глаза — цвета горького шоколада, теплые и глубокие. И увидела в них то, чего так отчаянно не хватало в холодном, оценивающем взгляде Лехи: уважение к ее силе, восхищение ее умением создавать уют и красоту, теплоту и ту самую, подлинную надежду на общее будущее. Не будущее, где она должна была втягивать живот и искать «изюминку» в себе, а будущее, где она была ценна сама по себе.

Нюся, закончив со сливками, громко облизнулась и мурлыкнула, растягиваясь на коврике:
— Ну наконец-то додумались. А я уже начала подумывать, что вам обоим на пару одно полушарие выдали. И то с замыканием и одной извилиной.

Мэри рассмеялась, и смех, смешанный со слезами, вырвался наружу, легкий и очищающий. Она кивнула, не в силах вымолвить слова от нахлынувших чувств. Она сжала его руку в ответ.
— Я… я тоже этого хочу, Ник. Больше всего на свете. И я рассскажу тебе правду. Всю. Как только… как только разберемся с Кларой.

Он обнял ее, поначалу осторожно, будто боялся, что она передумает и оттолкнет, а потом крепче, увереннее. И в этот самый миг, когда их сердца бились в унисон, а в камине с громким, праздничным треском вспыхнуло новое полено, выбросив в воздух сноп золотых искр, за окном, прижавшись к стеклу, появилась знакомая черная, заснеженная носатая морда. Пара хитрых, блестящих черных глаз пристально смотрела внутрь комнаты, прямо на них.

Клара. Явилась за своим долгом.