Рождество в Конфетбурге

Глава 20

Утро Сочельника выдалось тихим и ослепительно-белым. Метель утихла, оставив после себя идеальный, пушистый покров, искрящийся под неярким зимним солнцем. Воздух был чистым, морозным и сладковатым от тысяч печных труб, в которых томились праздничные угощения.

Мэри проснулась от того, что Нюся устроилась у нее над головой, мурлыча, как трактор. Она аккуратно сняла кошку, огляделась. Она была в доме Ника. Нет, теперь уже в их доме. Этот факт все еще казался чудом. Она на цыпочках спустилась вниз. Ник уже растапливал печь, и кухня наполнялась теплом и запахом свежемолотого кофе.

— С праздником, — улыбнулся он, и в его глазах светилась любовь.

— С праздником, — ответила она смущенно, и этого было достаточно.

Они вместе готовили завтрак — простые оладьи с кленовым сиропом. Действия их были слаженными, молчаливыми, будто они делали это вместе уже много лет. Нюся критически наблюдала за процессом, давая ценные указания: «Тот переверни, он готов!», «Больше сиропа на мой, я же герой!»

Потом они оделись потеплее и вышли на улицу. Город преобразился. Гигантская Сахарная Ель на площади сияла в лучах солнца, как ледяной дворец. Народ в ярких, праздничных нарядах стекался к ней, неся в руках маленькие, зажженные свечи в фигурных пряничных подсвечниках. Шла утренняя служба — не религиозная, а благодарственная, в честь зимы, покоя и сладкого изобилия.

Мэри стояла рядом с Ником, держа в руках свою свечу, и слушала мелодичный хор горожан. Она смотрела на лица — улыбающиеся, добрые, румяные. И чувствовала, что она — часть этого. Часть хора, часть традиции, часть этого особенного места. Ник взял ее за руку, и его ладонь была теплой и уверенной.

После службы они направились в «Сахарный Крендель». Пекарня ломилась от народа, смеха и запахов. Агата, увидев их, бросилась обнимать, осыпая приветствиями и причитаниями: «Как вы замерзли! Идите скорее к печке!» За большим столом уже сидели знакомые лица — библиотекарь Эразм, булочник Карст, даже угрюмый сторож Григорий, который кивнул Нюсе с явным уважением. Агата поставила на стол огромный, украшенный марципановыми фигурками праздничный пирог, ставший центром торжества.

Было шумно, вкусно и по-семейному тепло. Мэри ловила на себе взгляды — не осуждающие, а доброжелательные, любопытные, принимающие. «Это Никова Мэри», — представляла ее Агата, и в этих словах звучала гордость.

Вечером они вернулись домой, нагруженные гостинцами и приятной усталостью. Теперь настало время их личного праздника. Они вместе готовили ужин — того самого гуся, запекали тыкву, делали салат из зимних корнеплодов. Дом наполнился сногшибательными ароматами, от которых пробуждался зверский аппетит.

Пока гусь томился в печи, они украшали елку последними штрихами — Ник вырезал из сахарной пасты маленькую фигурку кошки, удивительно похожую на Нюсю, а Мэри повесила на ветку крошечный льняной мешочек (пустой) — в память о их приключении.

Наконец, они сели за стол. Гусь был идеален, яблоки таяли во рту, а тыква отдавала сладостью и теплом. Они ели, смеялись, рассказывали истории. Ник говорил о своих планах на новый сахарный собор, Мэри — о том, как хочет усовершенствовать рецепт миндального печенья. Нюся, получив свою законную долю, блаженно мурлыкала на подушке.

Когда трапеза подошла к концу и свечи догорели наполовину, они перебрались к камину. Мэри принесла поднос с чаем и праздничными, самыми красивыми пряниками от Агаты. Они сидели втроем в теплом круге света, слушая тихие позвякивания елочных украшений.

— Знаешь, — тихо сказала Мэри, глядя на огонь. — Я из другого мира. Там, где полнота — это стыдно, где гирлянды электрические, а чудес почти не бывает. Меня сбила машина в канун Нового года. И я думала, что все кончено.

Она рассказала ему все. О своей жизни, о Лехе, о работе в «Теремке», о тоске и чувстве ненужности. О том страшном ударе и пробуждении здесь. Ник слушал, не перебивая, лишь крепче держал ее руку.

— И знаешь что? — закончила она, улыбаясь сквозь навернувшиеся слезы. — Я ни на что не променяю этот «конец». Потому что он привел меня сюда. К тебе. К Нюсе. К этому камину.

— Ты мое лучшее чудо, — просто сказал Ник, и в его словах не было пафоса, только чистая правда. — И я тебя никому не отдам.

Они сидели, прижавшись друг к другу, глядя, как догорают угли в камине. За окном, в темноте, снова начал падать мягкий, праздничный снег. Где-то высоко в небе, может быть, пролетала одинокая ворона, ища свое место. Но здесь, в доме на тихой улице, в самом сердце Конфетбурга, было тихо, тепло и совершенно ясно — чудо случилось. И оно было только началом.