Рождество в Конфетбурге

Эпилог

В честь Сочельника празднования длились несколько дней. Конфетбург утопал в сиянии. Сахарная Ель на площади, торжественно зажигаемая старейшинами в полдень, горела не просто огнями — она источала внутренний свет, переливаясь глубокими самоцветными оттенками: цветом рубина, изумруда, сапфира и топаза. Эти блики танцевали на белоснежном покрывале города, окрашивая сугробы в сказочные цвета. Повсюду слышался смех, звон колокольчиков на санях и многоголосый, нестройный, но оттого еще более душевный хор горожан, певших старинные гимны Зиме.

Мэри и Ник стояли, плотно прижавшись друг к другу, согреваясь общим теплом. Дыхание Мэри застывало в воздухе легким облачком, и ей казалось, что оно тоже переливалось радугой. Нюся восседала на широком плече Ника, как на троне, приняв величественную позу. Ее появление вызывало легкий ажиотаж: «Смотри, говорящая!», «Да это же героиня из «Сахарного Кренделя», ту самую крысу-альфонсинку поймала!» Нюся лишь томно прикрывала глаза, но кончик ее хвоста мелко подрагивал от удовлетворения.

Потом снова была популярная пекарня Агаты, ставшая в этот день эпицентром безудержного, щедрого веселья. Длинный стол ломился от яств: запеченные окорока в медовой глазури, пироги с мясом и капустой, горы пряников и облака безе. Горячий швейцарский шоколад с перчиком и взбитыми сливками лился рекой. Здесь были все — от угрюмого Эразма, ожившего и рассказывающего байки, до булочника Карста, пустившегося в пляс. Агата, с лицом, раскрасневшимся от жара печи и радости, обняла Мэри за плечи и прошептала ей на ухо, пахнущее корицей и коньяком: «Вот видишь, голубушка? Корни пустила. Крепко. Я всегда знала — у тебя сердце из правильного теста, доброе и сытное. Ник — счастливец». И в ее словах не было ни капли сожаления, лишь материнская гордость.

Вечером они вернулись в свой дом — чистый, сияющий огнями и пахнущий хвоей и воском. Мэри вынула из печи запечённую курочку — тушка покрылась хрустящей, золотисто-янтарной корочкой, а из брюшка, где таились яблоки с черносливом и тимьяном, повалил такой аромат, что Нюся, забыв о всяком достоинстве, стала тыкаться мордой в Мэри в щиколотку, требуя немедленной дегустации. Этот запах — поджаристой корочки, печеных фруктов, розмарина и счастья — стал главным запахом праздника, запахом их общего дома.

После ужина, когда на старых стенных часах с кукушкой тяжелый маятник начал отсчитывать очередные наступившие минуты нового часа, они втроем собрались у большого окна, за которым лежала безмолвная, усыпанная звездами зимняя ночь. Или это были не звезды? Может, искры от фейерверков, которые запускали феи где-то за облаками? Или сами феи, спешащие на свой очередной праздничный бал? Небо мерцало живой, таинственной жизнью.

Ник обнял Мэри за плечи, притянув к себе. Его голос прозвучал тихо, но ясно в совершенной тишине:
— Счастливой Серединной Зимы, моя Мэри. Самой счастливой.
— И тебе, мой Ник, — прошептала она в ответ, и слова эти были не пустой формальностью, а новым, сладким обетом.
— Мрррау, — буркнула Нюся, втиснувшись между ними и положив морду на подоконник. На кошачьем это означало: «Поздравления приняты. Теперь можно и сливок на десерт. Пока вы стоите. Тоже неплохо».

И в этот самый миг в причудливом морозном узоре на стекле проступили два силуэта. Прямо за окном, в воздухе, будто паря в лунном свете, стояла старушка в знакомом платье цвета спелой сливы, а на ее согнутом плече восседала Клара. Старушка — Фея Сахарина — смотрела на них не через стекло, а сквозь него, прямо в душу. Ее лицо освещала безмятежная, всепонимающая улыбка. Она медленно подняла руку, не стуча в стекло, а как бы благословляя пространство внутри. Ее губы беззвучно сложились в слова: «Ну вот. Еще одна история нашла свой дом. Славно вышло».

Затем образ задрожал, словно мираж, и растворился — не с вспышкой, а мягко, как сахарная вата в горячем какао. Стекло снова стало просто стеклом, покрытым морозными цветами.

Но Мэри знала. Они были. Это чудо, которое началось с ледяного удара бампера, с тоски в метро и волшебного печенья, что показывало истинные желания, теперь навсегда вплелось в ткань ее жизни. Оно жило в тепле печи, в запахе дерева и творчества, в шершавой ладони, сжимающей ее руку, в язвительном мурлыканье на подушке. Она обрела не просто новый мир и новое имя — Мэри из «Сахарного Кренделя», невеста мастера Ника. Она обрела саму себя — сильную, талантливую, любимую и нашедшую, наконец, то самое место, где она была не «слишком», а «в самый раз».

Они простояли так еще немного, слушая, как шумят на улице загулявшиеся горожане. Потом, по уже сложившейся традиции, отправились на кухню пить ароматный чай, смеясь над какими-то пустяками.

А на подоконнике в гостиной, в круге лунного света, свернувшись тугой, теплой булочкой, сладко посапывала серая кошка с белыми носочками на серых лапках. Ее усы время от времени вздрагивали, будто ей снился сон о погоне за гигантской крысой или о бочке со сливками. Но в основном ее сон был глубоким и мирным. Все было на своих местах. Ее миска — полна. Ее дом — полон любви и покоя. Ее человек — наконец-то дома. И значит все было хорошо. Как в самой лучшей, самой сладкой сказке.

Нравится фэнтези?

На моей странице вы найдете то, что может Вас заинтересовать - Книги про мир Айунар. Первая книга "Ничего себе ягодки" уже завершена:
https://litnet.com/shrt/oSYr

В декабре стартовала публикация глав второй книги из этого же цикла "Урок для демиурга"

https://litnet.com/shrt/FbsW

До встречи в мире Айунар)