Розочка, или Вся правда о чудовище

ГЛАВА 10. Ночь

Ливень, перешедший едва ли не в ураган, бушевал до самого позднего вечера, а потом в один миг прекратился, и над всклоченными вершинами деревьев заблистали первые искристые звезды. Ночь доставала из своего ларца все новые и новые самоцветы, и они — красные, голубые, зеленые — вскоре усеяли все чисто умытое небо. Что и требовалось доказать: гроза утихла только тогда, когда уезжать из замка стало поздно. Но кто вызвал грозу, для меня осталось загадкой.

Мне было не по себе на новом месте. После заката замок словно ожил — зашуршал, задвигался. Запахи усилились. Я сидела с книгой, но глаза бегали по строкам, не вникая в смысл истории.

Запах полироли, старых книг, чуть изгрызенной жучками старинной мебели, выцветших обоев, лаванды из платяного шкафа, пионов в широкой вазе, поставленной на подзеркальный столик, чистого белья, пахнущего вечерним садом, где оно, видимо, сушилось — все эти запахи кружились вокруг меня, ластились, тормошили, будоражили. Они перемешивались в волнующий коктейль неизведанности. Но вот новый аромат перебил другие и заставил меня энергичнее втянуть носом воздух. А потом я не выдержала, отложила книгу, надела домашний халат и пошла по притихшим залам замка.

Запах то закручивался поросячьим хвостиком, то обвивался вокруг ножек столов и стульев, то прятался за портьерами в темных, еле освещенных луной залах. Но я снова ловила его и наматывала на палец, пока в руках у меня не оказался призрачно-охристый клубок изысканного аромата. По мере того как я лазутчицей пробиралась по темным залам и коридорам, он усиливался, пока не стал таким живым и бодрящим, что вызывал на лице невольную улыбку. Я толкнула дверь, из-под которой лился яично-желтый свет свечей. Она предупреждающе скрипнула, но я не вняла ее предупреждению, открыла створку и вошла в давешнюю гостиную-библиотеку. И замерла в удивлении.

На диванчике восседала дама — в пышном парике и в старинном платье, которое отходило от талии в обе стороны, делая даму похожей на ключ, сломавшийся у головки. На напудренной груди незнакомки висел лорнет. На столике перед ней стоял дымящийся кофейник, графин с лимонадом и корзиночка посыпанной сахарной пудрой сдобы, а дама, оттопырив мизинец, пила кофе, чей аромат и заставил меня предпринять ночную вылазку.

Лицо дамы было мне смутно знакомо. Я невольно бросила взгляд на портрет и ахнула — он был пуст! На месте нарисованного персонажа я увидела лишь белое пятно — понятное дело, художник не рисовал в этом месте интерьер, поэтому холст остался вопиюще гол.

— Добрый вечер, детка! — ласково сказала дама и наставила на меня лорнет.

Я робко поклонилась.

— Вы… Вы же оттуда? — с неловкостью спросила я, кивая на портрет.

— Оттуда, — с лукавой усмешкой сказала дама, — хотя под этим «оттуда» мы можем подразумевать совершенно разные вещи. Садись! — я с робостью последовала ее приглашению и села в кресло напротив. — Кофе, по понятным причинам, не предлагаю, но налей себе лимонада.

Тут я увидела, что дымящийся кофейник, так же как и сахарница с щипчиками и белый молочник, на стенках которого были нарисованы незабудки, подрагивали в свете ярко горячих свечей и казались менее плотными, чем тот же графин. Я протянула руку, и она свободно прошла сквозь фарфор молочника, но коснулась прохладного стекла графина.

— Плетенки с орешками и кленовым сиропом просто восхитительные! И тоже самые что ни на есть всамделишные, — заметила дама, поглядывая на меня с улыбкой.

Однако! Я почувствовала призрачный запах призрачного кофе! Разве такое возможно?

Дама зорко наблюдала за моей реакцией. Я поджала губы и налила себе лимонада. Осторожно откусила сдобу. Но нет, она была настоящая, очень свежая — явно сегодняшняя выпечка — и ароматно пахла ванилью и кленовым сиропом.

— Очень вкусно! Спасибо! — вежливо сказала я.

— Остались от завтрака, — благожелательно пояснила дама.

— Вот как?

О чем можно говорить с портретом? Я молча ела сдобу и запивала напитком с запахом лайма.

— Я рада, что теперь мне есть с кем поболтать, — пожаловалась дама. — Так приятно, что ты составила мне компанию. Одиночество угнетает.

Она закачала головой, и с волос посыпалась пудра, падая на обнаженные плечи дамы.

— Меня зовут Джессейра.

— Герцогиня Алевсетрий, — важно сказала дама, и я ахнула.

— Вы мать Проклятого герцога? Простите! — я осеклась.

— Я портрет матери Проклятого герцога, — поправила меня дама. — Небольшая, но весомая разница.

— Да?

— Но зачем ты осталась в замке, Джесс? Раз герцог предлагал тебе уехать.

— Но ведь гроза…

— Ах, ну что такое пара дождинок для молодой здоровой девушки? Ерунда!

— Возможно.

Мне не хотелось признаваться портрету в том, что я разгадала причину грозы.

— Ты явно хочешь о чем-то меня спросить, девочка. Спрашивай!

Хм. Заманчиво.

— Скажите, а были ли в замке другие девушки до меня? Которых просили снять проклятие? Понимаете, ходят слухи…

Я смутилась. Пусть это была и не настоящая мать герцога, но даже ей не хотелось говорить в глаза, что ее сын чудовище.

— Не знаю, — пожала плечами дама. — Может, и были. Но я же не могу свободно перемещаться по замку.

Я с подозрением посмотрела на нее. А как тогда она могла узнать, что герцог просил меня уехать? Какая-то неувязка.

— Я видела портрет в большом зале, — призналась я. — На нем герцог еще мальчик.

— Ах, он был очаровательным ребенком! — воскликнула дама, прижала ладони к щекам и закачала головой. — Так и хотелось его обнять и расцеловать в обе щечки!

— А кто и почему заколдовал герцога?

— Откуда же портрету знать такие вещи? — сложила насмешливой гузкой губы дама. — Ходили слухи… Знаешь ли, сквозняки и ветер, шепот по залам. А еще мы, те, кто живет на картинах, иногда общаемся между собой. Но ничего конкретного я не знаю.

— А не конкретного?

Когда мне надо, я умею быть настойчивой!