Розовый Дождь

Глава 11. «Из искры да возгорится пламя!..»

Глава 11. «Из искры да возгорится пламя!..»

1.
Учебный класс в большом селе Искра, в 30 милях к югу от Кронбурга, был таким просторным, что в нем спокойно помещалось почти три сотни учеников. Это и не удивительно, ведь школа размещалась в здании сельского совета, в котором собиралось главы всех домохозяйств для решения различных местных вопросов – сбора урожая, перераспределения наделов по семьям, определения очереди на охоту и рыбалку и так далее.
Сельский совет, переделанный ныне в школу, внешне походил на обыкновенный двухэтажный крестьянский дом – прямоугольный, с черепичной крышей, цветными наличниками и печной трубой – только намного больше обычного дома, зато по стенам на уровне второго этажа располагались довольно широкие деревянные галереи, напоминавшие клиросные хоры в храмах Создателя, на которые подымались по специальным лестницам. Эта особенность планировки позволяла части присутствующим – тех, для кого не нашлось места внизу – разместиться на галереях и участвовать в совете вместе со всеми.
Весь первый этаж был заставлен скамейками, разделенными проходом на две части, а впереди, в восточной части дома, располагалось возвышение для ораторов (председателя совета, королевского герольда, сельского пастыря, местного помещика и других важных лиц).
Там, между окон, висели два больших портрета – хорошо знакомый всем с детства портрет основателя Содружества короля Роланда Древнего и нынешнего короля – Гастона – во всех королевских регалиях: диадеме с изумрудами, пурпурной мантии, со скипетром и державой в руках. С первого взгляда бросалось колоссальное сходство обоих королей – одинаково иссиня–черные вьющиеся волосы до плеч, серьезный, почти мрачный взгляд черных как ночь глаз, сросшиеся на переносице кустистые черные брови, тонкий нос с горбинкой, напоминавший орлиный клюв, плотно сжатые губы… Только у короля Роланда было много седых волос, преждевременные морщины избороздили его переносицу, лоб, уголки губ. В верхней части каждого портрета красовалась переливающаяся всеми цветами радуги надпись феиной вязью: «Rex Gratia Creatoris».
Деревянные стены сельской ратуши были обклеены красными обоями с изображением золотого льва, вставшего на дыбы – герба наследных принцев Кронбургских, ибо село относилось к их уделу.
На потолке висели самовозгарающиеся магические люстры – подарок Небесных Владычиц, которые загорались сами при первых признаках темноты и горели разноцветными огоньками, источая при этом приятные запахи душистых цветов или хвои – в зависимости от того, каким цветом они горели.
Прошло вот уже без малого два месяца с тех пор, как после оглашения указа нового короля Авалона Гастона все здания сельских советов в деревнях переделывались в школы, и в них вели уроки специально присланные учителя.
Как обычно, в этот день в школе было не протолкнуться. Ведь здание совета было рассчитано только на триста человек, а здесь без малого собралось свыше пятиста. И это была только первая смена, которая занималась с восьми часов утра до двенадцати дня – мальчики и юноши. Потом, во вторую смену, приходили еще пятьсот – женщины и девушки, которые занимались до четырех вечера. Затем – третья смена – мужчины – до 18 часов. Следом, четвертая – оставшиеся мужчины и женщины – до 22 часов. Согласно программе, принятой Ученым Советом под председательством самого Короля, сначала проходили занятия по чтению и письму, потом давались азы истории и географии, биологии и государствоведения, где проходили основы государственного и правового устройства Содружества и Сообщества, принципы Опеки, Порядка и Процветания.
Все лавки в школе были заняты, все хоры тоже – яблоку негде было упасть. Но при этом тишина сохранялась идеальная – еще бы! – столичные учителя были вооружены розгами, и без колебаний пускали свое оружие против нарушителей порядка.
Лавки были наскоро переделаны в парты, такие же парты были установлены и на хорах. Каждому ученику бесплатно, за счет государства, выдали набор тетрадей, чернил, перьев, песочниц, учебников – в общем, всего необходимого для учебы.
Сейчас, в первую смену за партами сидели мальчики от семи до двадцати одного года – года совершеннолетия, который у благородных называется годом «опоясывания мечом». У всех были раскрыты учебники по грамматике, тетради, открыты чернильницы и по белоснежно белой бумаге скрипели перья. И семилетние юнцы, и двадцатилетние парни, старательно высунув языки, выводили феиной прихотливой вязью, но на языке Содружества, предложение «Его Величество Гастон Авалонский, Король милостью Создателя».
А по возвышенности туда–сюда ходил учитель и зорко смотрел за пишущими. Это был высокий человек в длинном черном плаще почти до щиколоток, прямоугольной шляпе с кисточкой и круглыми очками на носу, длинной острой бородкой клинышком. Лицо его было не старым, но оно почему–то всегда имело какое–то кислое выражение, словно его постоянно поили виноградным уксусом или лимонным соком – он был постоянно чем–то недоволен. А огромная толстая линейка в его правой руке, которой он постоянно угрожающе бил по левой – делала его особенно ненавистным для всех учеников импровизированной школы.
Пожалуй, ненависть к учителю была единственным, что объединяло между собой всех этих совершенно разных ребят – и по возрасту, и по происхождению, ибо рядом сидели и простые крестьяне в зеленых домотканых куртках, и довольно большой выводок соседского сквайра в красных шелковых рубашках, и детки владельца всех сельских лавок и распивочных заведений Искры в оранжевых одеждах. И все они с одинаковой ненавистью выводили уже раз пятый одно и то же предложение: «Его Величество, Гастон Авалонский, Король милостью Создателя». В самом деле, вместо беззаботных прогулок по лесу, купания в речке приходиться сидеть в душной, битком набитой комнате часами и писать и писать всю эту совершенно ненужную для жизни ахинею…
– Итак, ученики, кто из вас закончил писать диктант? – наконец, остановился Магистр и строго посмотрел на сидящих учеников поверх своих круглых очков.
Молчание.
– Я не слышу?
Молчание.
– Хорошо, я буду вызывать по списку.
Магистр взял толстый журнал и наугад ткнул пальцем в имя ученика под номером 275.
– Корвин, сын Айсмута, к доске. Напиши на доске то, что написал у себя в тетради.
Из заднего ряда встал тучный, круглолицый и круглощекий крестьянский сын в зеленой курточке лет пятнадцати, с лицом, совершенно не обремененным потоком мыслей, но зато вдоль и поперек измазанного чернилами. Он испуганно моргал своими пушистыми рыжими ресницами и не знал, что сказать. По рядам прокатился сдавленный смешок.
– Так, кто смеялся?! – взвизгнул Магистр. – Кто смеялся, я спрашиваю?! – Ответом было гробовое молчание. – Ну, смелей, Корвин, выходи к доске и продемонстрируй свое искусство письма, освоенное на сегодняшнем уроке. Быстро!
Корвин, тяжело вздохнув, обреченно покачал головой, собрался с духом и пошел – как заранее обреченный на розги.
– И тетрадь свою захвати! Я посмотрю, что ты написал…
Корвин захватил тетрадь и нарочито медленным шагом пошел к доске.
– Итак, Корвин. Возьми мел и напиши то, что ты написал в тетради. Ну? Что ты стоишь столбом?!
– Многоуважаемый Магистр, я… я… – Корвин всхлипнул и понурил голову, густо покраснев.
– Что «я»? А ну–ка, дай–ка мне свою тетрадь…
Но Корвин вдруг отпрянул от учителя, как от змеи, и крепко прижал тетрадь к груди, словно это был мешок с золотом, а перед ним стоял не учитель, а бандит.
Лицо учителя побелело как тетрадная бумага и губы сжались в одну ниточку, он угрожающе стал бить толстой линейкой по своей левой руке.
– Так, так, Корвин, неужели тебе не удалось выполнить такое простое задание, а?
Лоб Корвина покрылся потом, а пальцы его судорожно вцепились в розовую обложку тетрадки, словно от того, что тетрадь останется в его руках зависела сама его жизнь.
Весь класс, не отрываясь, смотрел на учителя и ученика, затаив дыхание.
– Так, Корвин, ну долго будем в «молчанку» играть? Отдай мне тетрадь, я жду. Я жду–у–у!
Корвин дрожащими руками протянул тетрадь учителю и закрыл лицо руками. Учитель раскрыл тетрадь и на странице, подписанной сегодняшним числом, увидел две большие жирные кляксы, а между ними – улыбающуюся рожицу козла с длинными рогами и очень знакомой бородкой…
У учителя перехватило от гнева дыхание, он дрожащими руками поправил на носу свои круглые очки и непослушными губами скорее прошипел, чем сказал:
– Эт… эт… это я–то… к… к.. козел? – указывая на картинку в тетради, прошипел он.
– Нет, нет, что вы, многоуважаемый магистр, это козел из моего дома, его зовут…
Как его зовут, учитель уже не услышал, поскольку весь класс сотрясся от такого бурного смеха, словно в зале разорвалась бомба, из тех, которыми карлики взрывают горные породы в поисках золота.
– И ты думаешь, маленький негодяй, что я тебе поверю?! А?! Мало того, что ты ничего не сделал и даже не потрудился ничего сделать, ты еще оскорбляешь учителя, поставленного самим Королем, а, значит, и самого Короля! – истерически завизжал учитель, который уже давно слышал, как его украдкой, за глаза, называли шепотом то «козлом», то «крысой», то другими нехорошими словами и теперь, наконец, у него появился повод отомстить.
– А Гастон – чернокнижник нам не король! – вдруг раздался чей–то юношеский, ломающийся голос откуда–то из дальних хоров. И тут же воцарилась напряженная тишина.
– Ка–а–а–а–ак не король!!!??? – закричал учитель и рассек воздух линейкой, словно воин – мечом. – Это кто ж такой там выискался, а? А ну, выходи сюда, к доске, покажись! Или ты смельчак только за чужими спинами выкрикивать, а?
Но ответом учителю была только тишина.
– Ну уж нет, я этого так не оставлю! Это уже не просто оскорбление, это преступление против Государя! – с пафосом воскликнул учитель. – Если ты не выйдешь сюда, то за твое хулиганство ответит вот этот, ты понял?! – взвизгнул учитель и указал линейкой на несчастного Корвина. – Тем более, что он оскорбил учителя!
С этими словами учитель схватил Корвина за ухо, подвел его к доске, сорвал с него рубаху и взял из стоявшей у учительского стола большой белой вазы с соляным раствором длинную розгу. Но стоило ему только поднять ее, чтобы нанести удар…
…Как с пронзительным свистом, откуда–то с дальних хоров, в учителя полетела стеклянная чернильница и упала, не долетев всего пары шагов, у его ног, с грохотом разлетевшись на куски, словно разрывной снаряд, обрызгав учителя с ног до головы чернилами.
Не успел пораженный учитель и рта раскрыть, как тут же, с хоров, в него полетела вторая, третья, четвертая чернильницы, «разрываясь» то слева, то справа от него. А затем раздался все тот же юношеский голос:
– Бей чернильную крысу! Долой Гастона – чернокнижника! – и одна из чернильниц, ловко пущенная с хоров, пролетев над головой учителя и сбив с него прямоугольную шляпу, попала прямо в центр портрета короля Гастона и уродливая темно синяя клякса растеклась по лицу Государя.
А потом раздался пронзительный свист и с хоров уже, громко стуча деревянными башмаками, сбегали старшие ученики, а впереди них – долговязый рыжий брат Корвина Айстульф.
Тут началось что–то невообразимое. Ученики вскакивали из–за парт, переворачивали их, рвали тетради, топтали ногами учебники, ломали перья и дико смеялись. Кто–то уже вскочил на учительский стол и стал на нем плясать вприсядку, кто–то бросил чернильницу и разбил в дребезги окно… Шум, гам, крики, вой…
А Айстульф «со товарищи» уже бежали к схватившемуся за голову учителю с дубинками наперевес, видимо, с намерением изрядно намять ему бока. Известно ведь, что Айстульф был первым парнем на деревне в этом излюбленном мужицком виде спорта!
Но учитель не стал дожидаться, пока его постигнет печальная участь противников Айстульфа, и, недолго думая, кинул стул в окно, стекло разбилось вдребезги, а учитель, совершенно несвойственным для его положения образом, подобрав полы длинной одежды, запрыгнул на подоконник и спрыгнул на улицу. А потом бросился к конюшне.
– Корвин! Ату к колокольне, бей в набат! – закричал брату Айстульф, а сам вместе со своими товарищами сорвал изуродованный портрет короля Гастона, бросил его на пол и смачно плюнул в его едва узнаваемое под чернильной кляксой лицо, растерев плевок подошвой.
2.
В два часа пополудни на центральной рыночной площади Искры собралось все село – мужики, бабы, дети. Побросав работу, они сгрудились вокруг простой крестьянской телеги, выполнявшей теперь роль трибуны. На нее взгромоздился почитаемый всеми за строгую и воздержанную жизнь настоятель местного храма Создателя – преподобный отец Сильвестр. Его уважали в селе все, хотя бы за то, что тот никогда не ел мяса, не пил вина и не вступал в брак – попробуй–ка, поживи так! Даже на тот злосчастный Совет Содружества от села выбрали именно его, а не какого–то купчишку или благородного эсквайра!
Высокий, худощавый, жилистый как жердь, в длинном плаще с капюшоном, закрывавшим почти все лицо – кроме острого бритого подбородка и бледных губ – он, театрально жестикулируя руками – оглоблями, произносил какую–то речь то лающим, то каким–то каркающим голосом. Смысл ее был малопонятен для простых селян, а потому они лишь бессознательно кивали головами, выхватывая из общего потока только отдельные слова: «чернокнижник», «самозванец», «еретик». После каждого такого слова святой отец воздевал правую руку с вытянутым указательным пальцем в небо, словно ставя своеобразные восклицательные знаки к этим уничижительным прозвищам, которыми он награждал ненавистного нового короля, или призывая гнев небес на лицо, которое скрывалось под этими именами.
Более понятной для простых селян речь святого отца стала только к концу:
– …А это ненавистное самим небесам новшество, учить баб, мужиков грамоте, оторвать от родителей их чад, жен от мужей, мужей от работы?! Где это видано, чтоб мужики учились грамоте?! Где?! Покажите мне в Писании, где написано, чтобы мужики были грамотеями, где?! Ничего там не найдете, ни–че–го! – сам отвечая на свой же вопрос, кричал с пеной у рта отец Сильвестр, с торжеством вынимая из кармана толстый томик в кожаном переплете со знаком Создателя на обложке и показывая его всем, словно неграмотные селяне могли собственными глазами убедиться, что на обложке действительно ничего подобного не написано. – Наоборот, как сказано в Писании?! «В поте лица твоего будешь есть хлеб свой»! Как сказано, а?! «В поте лица твоего»?! Слышали?! А где написано про грамоту?! Где?! Я вас спрашиваю!
А посмотрите отцы и матери на ваших детей! Видели ли вы их спины, их руки?! Все в синяках, в побоях! Сколько можно над детьми издеваться, а?! (это фраза вызвала бурю поддержки среди присутствующих, женщины одобрительно закивали головами). Изверги, изуверы! Вредители!
Нет, вы как хотите, дорогие мои братья и сестры, но я вам скажу, что король этот – НЕ НАСТОЯЩИЙ, не настоящий он! Я, священник Сильвестр, лично видел, как на коронации корона сама вылетела из рук Его Святейшества и опустилась на голову этого чудовища. Я сам, сам видел! – забил себя в грудь отец Сильвестр. – А потому я вам говорю, не настоящий он король, не настоящий, чернокнижник, колдун, знается с нечистой силой! Вот и детей наших и жен наших решил он извести при помощи грамоты! А как?! Да очень просто! Мужик грамотный перестанет слушать господина, перестанет слушать священника, будет считать себя умнее всех, жены перестанут слушать мужей, а дети – родителей!
И тут же, без всякого перехода…
– А Создатель познается только верой, только молитвой, только сердцем смиренным и сокрушенным, грамота тут не нужна, не нужна, братья и сестры! Не нужна!
– Так в огонь ее – и все тут! – вдруг раздался чей–то голос из толпы.
– Правильно, сжечь все книги – и дело с концом!
Случайно сказанные слова тут же завладели толпой и вот уже все закричали «Сжечь! Сжечь их! На костер!» и с десяток охотников – мальчишек – бросились в разгромленное здание школы, располагавшееся тут же, у площади, и стали охапками тащить из нее порванные учебники, тетрадки и бросать их к телеге, на которой ожесточенно жестикулировал оратор.
Толпа тут же расползлась кто куда, каждый спешил к себе домой, чтобы вытащить из дома ненавистную тетрадку с несделанными или недоделанными домашними заданиями, учебники с непонятными словами, перья… И все это притащить сюда, к ногам преподобного отца Сильвестра, чтобы все это сжечь, сжечь дотла. Бородатые и усатые мужики в шляпах, дородные их жены в длинных платьях, юноши и девушки, дети нескончаемым потоком несли из домов ненавистную бумагу. И скоро на площади выросла целая гора из рваной изрядно потоптанной макулатуры, а Айстульф уже бежал с горящей головней.
– Да свершится великий почин! – заверещал отец Сильвестр, воздевая к небу тощие кулачки, энергично взмахивая черными рукавами сутаны, что придавало ему сходство с черной вороной, размахивающей крыльями. – Да возгорится из искры пламя! Да будет сей костер началом великого очищения нашего славного королевства от скверны! Да будет!
В этот момент Айстульф кинул головню в бумажную кучу, и пламя веселыми язычками заплясало, превращая в черный пепел то, над чем трудились селяне на протяжении двух месяцев обучения в школе. А селяне, схватив друг друга за руки, бросились на радостях в пляс вокруг костра, как на празднике сбора урожая вокруг снопов с убранной пшеницей. Конец ненавистной школе, конец скучным урокам, конец, конец, конец!
– Только верой, только верой! – истерично кричал отец Сильвестр, словно древний языческий жрец в каком–то экстатическом экстазе, выкрикивавший заклинания во время ритуальных плясок. – Буква убивает, вера животворит! Буква убивает, убивает, убивает!
А неугомонные мальчишки, видя, что костер стал затухать (бумага горит, как известно, довольно быстро), вооружившись дубинами, уже бросились к домам, где, как известно, были книги.
Вот уже выбита бревном дверь с петель в доме у купца третьей гильдии Горзая, вот уже разбит дубинками полированный розовый шкаф. И несмотря на истерические крики купца и его жены, на коленях умолявших остановиться, здоровенные верзилы – мальчуганы тащат все новую и новую пищу огню.
Драгоценные тома в сафьяновой обложке по истории Целестии, красиво разукрашенные детские книжки с картинками по флоре и фауне, путевые записки купца – любителя попутешествовать, даже бухгалтерские книги с многолетними записями приходов и расходов – все составило пищу для беспощадного огня.
А потом пришла очередь дома сквайра Эрменгарда. Не пощадили даже семейной генеалогической хроники… А потом других домов, где жили «грамотеи» – сельские старосты, служители местного храма Создателя, купцы…
Везде одно и то же – выбивается дверь с петель, а где дверь прочная – мальчишки тут же подставляют лестницу и как при штурме настоящего замка ловко забираются на второй этаж и выносят окна дубинками. Дальше – с диким гоготом носятся по дому, переворачивают вверх дном семейные сундуки, разбивают зеркала, переворачивают кровати, шкафы…
Когда старик сквайр Эрменгард обнажил свой дедовский меч и замахнулся было на разгулявшуюся детвору, его просто подняли на смех, дали хорошенько дубинками по спине, а его визжащих жену и дочь – заперли на засов в чулане. А когда Айстульфу удалось добраться до семейной библиотеки… Здоровенные шкафы из красного дерева, высотой до потолка, до отказа набитые книгами составили пищу для костра на несколько часов подряд!
Горело все – личные дневники и детские книжки, финансовые документы и копии древних хроник. Огонь, самый великий демократ на свете, не делал различий между ними – он поглощал все с одинаково утробным ревом, отрыгивая клубы черного жирного дыма.
А дом ненавистного магистра и вовсе облили маслом и подожгли – пусть сгорит все! Чума его подери!
3.
Однако, когда огненный пир был в самом разгаре (в основном, благодаря богатой библиотеке ученого сквайра Эрменгарда – неизменного председателя сельского совета и доверенного лица короля на селе, известного любителя книг, автора многотомной истории Кронбурга и его окрестностей), вдруг на окраине села послышался громкий стук множества копыт.
Сначала раздался громкий свист, а потом – прерывистое пение армейской трубы.
Толпа бросилась в рассыпную и вскоре на площади, кроме отца Сильвестра и пылающего костра, никого не осталось…
На площадь со всех сторон на взмыленных лошадях ворвались одетые с ног до головы в броню, в белых плащах с изображением черных орлов всадники с длинными копьями наперевес. Позади каждого всадника сидело по пехотинцу, тоже в доспехах, которые на ходу спрыгивали с лошадей и вытаскивали из–за плеча заряженные арбалеты и тут же выстраивались в цепь.
Солдаты окружили всю площадь. Один из всадников выделялся среди остальных особенно высоким ростом – выше примерно на голову любого из них – и лошадь под ним была черная. Он лихо спрыгнул с коня и снял шлем с головы. Иссиня–черные кудри рассыпались по могучим плечам, черные глаза сверкали от бешенства, как грозовая туча. Он стремительным шагом подошел к костру, быстро выхватил из огня какую–то книжку, но обжегшись, сморщился и бросил ее на мостовую, а потом стал поспешно затаптывать огонь сапогами. И только после этого он взял то, что осталось от книги в руки и прочитал на обугленном переплете частично сохранившуюся золотистую надпись: «Песнь о Роланде…». На переплете же он различил обуглившуюся тисненую золотом корону.
Лицо черноволосого покраснело от гнева:
– Быстро! Воду сюда! Тушить немедля!
Солдаты – пехотинцы остались стоять с заряженными арбалетами по кругу, а всадники соскочили с седел и бросились в ближайшие дома, выбивая двери с петель пудовыми кулаками, к водопроводным кранам.
Пока они заливали костер водой, черноволосый указал пальцем на мрачно и безмолвно стоящего на повозке, словно черная статуя на кладбище, священника и сквозь зубы процедил:
– Взять его!
Двое арбалетчиков, спрятав арбалеты в наспинные сумки, бросились к отцу Сильвестру и потащили его к своему господину, заломив руки за спину, и сильными ударами кулаков в латных перчатках поставили на колени.
– Ты этот цирк здесь устроил, а?! Ты?! Отвечай, кому говорю! Знай, с тобой говорит король Гастон Авалонский, собственной персоной!
– Ты для меня не король, – еле слышно прошипел преподобный отец. – Самозванец... – И, хрипло закашляв, сплюнул кровавый сгусток на землю.
В этот момент один из всадников, здоровенный рыжий детина, вышел из разгромленной школы, неся с собой изуродованный, измазанный чернилами и истоптанный и исплеванный портрет короля.
– Смотрите, Ваше Величество, что они сделали, с–с–с–собаки! – И показал портрет.
Солдаты аж присвистнули. А лицо Гастона из красного стало белым как мел. Портрет было не узнать – сплошное темно синее месиво вместо лица. Только надпись «Hastonus – Rex Gloriae Creatoris» позволяла догадаться, кто же был все–таки на нем изображен…
– Рольф, давай, собирай всю деревню, строим эшафот, – а потом, не удержавшись, со всего размаху ударил латной перчаткой в челюсть отцу Сильвестру. Тот, не проронив ни звука, мешком рухнул на мостовую и на измазанные золой когда–то цветные камни вместе с кровавой слюной выпали два коренных зуба.
Солдаты собрали на площадь кого смогли. Большая часть селян успела разбежаться кто куда, но по чердакам и погребам и сараям удалось собрать довольно много народу, в основном, детей, женщин, девушек.
Здесь уже был наскоро сколочен из досок, выдранных из собственного дома отца Сильвестра, небольшой эшафот, а в середине его, вертикально, поставлено бревно. К нему–то и был привязан бывший священник. Впрочем, узнать, что этот человек – священник – можно было только по выбритой на макушке тонзуре. Все остальное – священные одежды, плащ с капюшоном – были с него сорваны; он был в одной рубашке и босиком.
Эшафот окружали со всех сторон спешенные всадники с копьями наперевес, оттесняя ими от эшафота напиравшую толпу. Второй линией стояли арбалетчики с заряженными арбалетами.
Рядом с провинившимся стоял рыжебородый Рольф, с длинным семихвостным бичом со свинцовыми гирьками на концах, а у края помоста, заложив руки за спину, ходил из стороны в сторону, как лев в клетке, король Гастон.
На площади царило угрюмое молчание.
– …Итак, я повторяю свой вопрос – последний раз повторяю! – кто был зачинщиком этого мятежа?!
– Я повторяю, – спокойным и тихим голосом сказал отец Сильвестр, – это я подвиг народ сжечь книги и разгромить школу.
– Я не верю тебе, скотина, не верю! – в бешенстве подлетел Гастон к осужденному и, схватив его за шиворот, поднял над землей и стал трясти словно тряпичную куклу. – Не верю, чтобы в твою слишком умную голову пришла такая слишком глупая мысль! – А потом, бросив его на землю, он повернулся лицом к толпе и закричал.
– Слушайте вы все! То, что вы сотворили здесь – не имеет названия! Такого оскорбления королевской персоне не наносил никто и никогда за многие тысячи лет. И будьте уверены, что это оскорбление не останется без отмщения. Не останется! Но пока не явятся истинные зачинщики этого преступления, за их вину будет отвечать этот. Бей Рольф!
Рыжебородый Рольф, как–то чересчур робко и нерешительно для такого здоровяка – головореза, поднял свой страшный бич и… опустил его.
– В чем дело, Рольф? Ты что, оглох?
Но Рольф, обычно по–собачьи преданный господину, которого приятели в шутку называли «Малыш», лишь потупил свой взор и мучительно покраснел: шутка ли – поднять руку на священника, служителя самого Создателя!
– Тьфу на тебя, слабак! Смотри, как надо! Снять с меня эти железки, немедля!
Несколько юношей – пажей подбежали к своему господину и в пару минут расшнуровали доспехи, так что Гастон остался только в нижней одежде, состоявшей из мягких льняных красного цвета штанов и куртки и в мягких тапочках – все это одевалось под доспехи, чтобы металлические пластины не натирали тело. А потом, ловко закатав рукава за локти и поплевав на руки, словно дровосек перед тем, как взяться за топор, вырвал бич из рук Рольфа и нанес первый удар.
Языки бича резко свистнули в воздухе и опустились на длинную и тощую как жердь спину отца Сильвестра. Белая рубаха на его спине разорвалась в клочья, а из ран брызнула кровь, словно сок из раздавленного сапогом томата. Весь деревянный помост покрылся множеством кроваво красных пятнышек, как и лицо короля Гастона. Отец Сильвестр как подкошенный глухо повалился на помост. Правда, полностью упасть ему не удалось – его держали веревки, привязанные к столбу.
За первым ударом последовал второй, третий, четвертый, пятый…
Отец Сильвестр уже не вставал с колен, лишь глухо постанывал от каждого удара, а кровь хлестала во все стороны – даже плащи стражников были ею испачканы, а у ног священника набралось на небольшую лужицу. Спина несчастного превращалась в кровавое месиво, одежда, точнее то, что от нее осталось, словно выкрашена ярко красной краской.
В толпе раздались истерические женские крики и визги детей, кто–то упал в обморок.
Король Гастон, кровожадно ухмыляясь, повернулся в сторону толпы – глаза его горели яростным огнем, как у волка, учуявшего кровь, а по щекам и губам стекали капельки крови:
– Ну что, не нравится да?! А портрет мой топтать, нравилось?! А книги, не вами написанные, сжигать, нравилось?! Смотрите на этого святошу – так будет с каждым, кто посмеет плюнуть на короля и его указы!
В этот момент где–то вдали послышался сильный шум – шум множества голосов, звон стали, топот множества ног, а потом – на колокольне, где–то на окраине села, забили в набат.
Женщины с детьми как по команде с диким визгом бросились врассыпную и на опустевшей площади остались только солдаты, зато из окрестных улиц вываливались толпы мужиков и молодых людей, с топорами, вилами, цепами, а многие – с деревянными дубинками, с железными наконечниками по краям. Хотя у них не было доспехов и настоящего оружия, но их было раз в десять больше королевского отряда и они окружили его со всех сторон. В окнах вторых этажей домов и на крышах появились лучники, взявшие на прицел солдат.
– Ты ищешь зачинщика, Гастон?! Знай же, что это я, Айстульф, сын Айсмута – мельника! – раздался дерзкий голос с одной из крыш – там стоял рыжий молодой человек, с не по годам развитым мускулистым телом, в охотничьей зеленой куртке и шляпе с пером и с натянутым луком в руках. – Оставь в покое нашего священника и убирайся, пока мы не прострелили тебе голову!
Арбалетчики взяли на прицел лучников, спешенные всадники ощетинились копьями и подняли свои округлые черно-белые щиты на уровень лица.
– Ваше Величество! – схватил за руку Гастона рыжебородый Рольф и горячо зашептал ему на ухо. – Все это слишком далеко зашло! Тут может пролиться кровь! Надо, пока не поздно, решить это дело миром!
Гастон и сам это понимал. Первая волна ослепляющего гнева уже спала и Гастон начинал понимать, что явно переусердствовал. Но и отступить ни с чем он тоже не мог.
– Слушай, ты, Айстульф! Если ты такой смелый – давай слазь с крыши и вместе со священником поедете со мной, в Авалон. Там будет над вами совершен справедливый и беспристрастный суд. А остальные пусть разоружаются и остаются здесь – их вина будет определена позднее…
– Ты кажется не понял, Гастон! – нагло оборвал его юноша. – Эта земля, как и все королевство, тебе больше не принадлежит. Ты – не наш король, ты – ненастоящий король, чернокнижник, самозванец! Наш король – это Роланд, Который Пропадал и Нашелся!
С этими словами Айстульф свистнул, и к нему на крышу забрался другой юноша с шестом в руках, на котором развевалось полотнище с изображением… Старшего брата Гастона – Роланда! Точь–в–точь такое же, как на его портрете в галерее наследных принцев в Кронбурге!
Всеобщее ликование охватило ряды мужиков, которые радостно потрясали своим нехитрым вооружением и скандировали: «Ро–ланд! Ро–ланд! Ро–ланд!»
У Гастона засосало под ложечкой, по спине пробежал неприятный холодок.
«Неужели, мой брат… Не может быть! Тут что–то не так… Явно что–то не так…»
Возникла неловкая ситуация. Уйти без потери лица Гастон не мог, атаковать при таком численном превосходстве противника – тоже, да и пролить кровь простых селян, мужиков… Впервые за десятки тысяч лет, в течении которых земля древнего Авалона не знала войн! А тут еще портрет его брата…
И в этот момент, откуда – никто не мог бы сказать, да никто и не заметил этого! – раздалось звонкое пение спущенной тетивы, свист и стрела, как рассерженная оса, ужалила Гастона в левое бедро. Гастон дернулся всем своим могучим телом и со сдавленным стоном упал на воздвигнутый им эшафот.
И тут же пятьдесят королевских арбалетчиков, итак в течении томительно долгих минут напряженно державших пальцы на спусковых крючках, разрядили свое оружие по заранее взятым целям, в свою очередь, лучники выстрелили в солдат.
Издав воинственный клич, толпы мужиков, потрясая дрекольем, бросились на стройную цепь пятидесяти спешенных всадников с копьями и началось настоящее побоище!
Хотя арбалетчики били почти в упор в незащищенные доспехами тела, их было слишком мало, чтобы остановить волну наступающих. Почти каждая стрела находила свою цель – и то там, то тут валялись убитые и раненые, но чрез них перепрыгивали, переступали – и бежали дальше живые. Наоборот, легкие стрелы охотничьих луков, конечно же, не были рассчитаны на серьезный бой с защищенным доспехами противником и потому эти стрелы лишь беспомощно отскакивали от брони солдат, не в силах причинить им серьезный ущерб, а потому многие лучники на крышах побросали свои бесполезные луки и, достав спрятанные дубины и топоры, спрыгивали с крыш, чтобы присоединиться к атакующим. Другие же остались стрелять в надежде добить опрометчиво снявшего доспехи Гастона.
Зато пешая атака была не в пример успешней. Правда, сначала очень много людей было сразу поколото стоявшими плотной стеной копейщиками, но вот – то тут, то там – кому–то из мужиков удавалось то сбить с ног окованной железом дубинкой рыцаря, то, схватив сильными мужицкими руками за копье, силой выдернуть противника из строя, а потом вломится в образовавшуюся брешь, то перерубить топором древко копья, а потом броситься кубарем под ноги рыцаря, сбивая его с ног… Чтобы спасти строй, некоторые арбалетчики, стоявшие сзади, бросив арбалеты, вытаскивали из ножен короткие мечи и бросались вперед, затыкая образовавшиеся в строю бреши – беспощадно рубя по рукам, головам и плечам нападавших.
Кровь лилась рекой. Вся площадь наполнилась стонами раненых, предсмертными криками убитых, яростным ревом сражающихся. Ясно было одно, поражение сплоченного, до зубов вооруженного и от макушки до пят закованного в железо, но уж очень малочисленного королевского отряда, было лишь вопросом времени…
– Ваше Величество, надо уходить! Их очень много! – закричал Рольф, поднимая забрало шлема.
Гастону только что, закрыв его со всех сторон, в том числе и сверху, щитами, юноши – пажи вынули стрелу из ноги и перевязали рану. Рана была не опасна, но король потерял очень много крови. Гастон был бледен как смерть и плохо понимал, что происходит из–за болевого шока. Под непрерывным градом стрел пажи и оруженосцы спешно облачали его, сидящего на деревянном помосте, в доспехи. Стрелы, как капли дождя, непрерывно барабанили о поднятые оруженосцами щиты – и без того утыканные ими как ежи.
И все же, несмотря на стену щитов, две шальные стрелы каким–то чудом пройдя через щели между щитами, вонзились одна в левое плечо Гастона, другая в правое бедро. От боли и потери крови Гастон потерял сознание.
– Быстро! Черепаху! Пробиваемся! – истошно закричал Рольф.
Воинов не надо было просить дважды. Протрубил горнист, и передние ряды как по команде начали пятиться назад, боковые ряды, также медленно, стали передвигаться приставными шагами, а задние ряды пошли в наступление, расчищая себе дорогу копьями и мечами.
Но не тут–то было!
Айстульф ловким ударом в лоб сбил рыцаря с ног и, выхватив из его рук копье, ударил в глазное отверстие забрала пехотинца, а потом бросился в образовавшуюся брешь. Захватив у мертвеца щит и меч, он сбил с ног еще двоих – и вот уже в эту брешь хлынули его не менее ловкие и сильные товарищи. Подобные бреши образовались еще с двух сторон, и единый строй стал рассыпаться. Битва распалась на череду поединков, в которых уже одерживали победу нападающие, так как воины, пусть и защищенные доспехами, подвергались теперь нападениям со всех сторон, в том числе и с тыла.
– Проклятье! Все кончено! – выругался Рольф. – Ребята, бросаем все! Спасаем короля!
Рольф вскочил на своего гнедого жеребца, посадил потерявшего сознание Гастона впереди себя и, вместе с десятком пажей и оруженосцев, бросился в самую гущу сражающихся, стремясь во что бы то ни стало выбраться из окружения.
Рольф махал своим гигантским, под стать росту и медвежьей силище хозяина, мечом как косарь на лугу. И как трава вокруг него падали сраженные враги, пока, наконец, они не поняли, что себе дороже преграждать дорогу закованным с головы до ног в железо всадникам и не расступились. Десять или одиннадцать всадников вихрем вырвались из окружения и понеслись во весь опор в ближайших город, в Кронбург. А остатки королевских солдат, увидев безнадежность своего положения, бросились врассыпную, прорываясь группами или поодиночке. Те же, кто побросали оружие на скользкую от крови мостовую и сдались на милость победителя, были тут же беспощадно перебиты озверевшими от крови селянами.
Кроваво красное солнце опустилась за линию горизонта, естественным образом завершая сражение – первое настоящее сражение между людьми на территории Содружества за все двадцать пять тысяч лет Эры Порядка и Процветания…
Но хотя сражение закончилось, еще долго дикий женский и детский визг стояли на укутанных ночной тьмой улицах села – визг и плач матерей, жен и детей, потерявших своих родных в этой кровавой трагедии.
В этот день село Искра, что в тридцати милях к югу от Кронбурга, не досчиталась 271 мужчины в возрасте от 18 до 98 лет, а еще 704 получили различные степени увечий и ран. Из ста королевских солдат в живых осталось 47.
4.
– Мама, мама, смотри, сколько дядей и тетей! Я раньше столько не видел! Ух, ты!
– Сын, не высовывайся из окна! Закрой занавеску, немедленно!
– А что там происходит, дорогая, откуда этот шум? – недоуменно поднял брови Принц, смотря на запруженную со всех сторон дорогу на Авалон сквозь щелку между окном кареты и занавеской.
– Сама не знаю, дорогой… Неужели ярмарка какая–то…
– Ой, смотри! А там какие–то флаги… Да это ж я на них изображен, представляешь?! Ничего себе, я до них не доехал еще, а меня уже встречают! К чему бы это, не понимаю…
– Так, так, так… А это уже интересно, дорогой, – проговорила Фея и, открыв переднее окошечко кареты, крикнула форейтору:
– Эй, милейший, скажи, пожалуйста, что всем этим людям надо? Что происходит?
– Как что, госпожа, – недоуменно ответил форейтор – крупный мужик с окладистой рыжей бородой, в зеленой бархатной куртке и длиннополой шляпе. – Известно, что… Народ прослышал, что Настоящий Король, Который Пропадал, а теперь Нашелся, а потому уже третий день тут караулят – все только и говорят о том, что вот–вот должен он сюда явиться.
– А мы–то тут при чем? – крикнул Принц, инстинктивно крепко прижав к своей груди малышей. – Мы едем своей дорогой, нас это вообще не касается…
– А при том, – словоохотливо перебил его рыжебородый, – что они досматривают все кареты, которые едут в Авалон, потому что известно, что он обязательно должен приехать в свою любимую столицу… Эй, а ну разойдись! Задавлю же! – вдруг закричал форейтор кому–то впереди и замахнулся плеткой.
– А ну ребята, навались, сбросим этого рыжего козла! Опа–а–а–а! – раздался чей–то звонкий голос и несколько молодцев в шляпах, сдвинутых набекрень, кинулись на штурм кареты, не обращая внимания на бешеные удары плетки, которыми их награждал рыжебородый. Между тем другие уже барабанили кулаками и ногами в дверцы. А когда кто–то разбил окно и осколки чуть не поцарапали личики детей, терпение Феи окончательно лопнуло!
– А ну, дорогой, подержи–ка деток, сейчас я им покажу, где раки зимуют! – и по тонким белым ручкам Феи угрожающе пробежали электрические разряды.
– Нет, дорогая! – неожиданно возразил Принц, – сиди уж с детишками ты! Кто муж? Не я ли? А мы, между прочим, на территории Содружества, у нас муж – глава семьи, а не жена…
И, не давая жене опомниться, Принц пинком ноги открыл люк и выскочил прямо на крышу кареты и закричал:
– А ну прочь от моей кареты! Вы что – с ума все посходили, что ли?! Мы едем в Авалон по воле самой Триединой Премудрости, а потому – прочь отсюда, вы нам мешаете! – Принц выпалил этот экспромт и тут же осекся – и откуда его голос стал вдруг таким властным и строгим?
Но эффект от его речи был просто потрясающим. В то же мгновение воцарилась гробовая тишина. Многотысячная толпа мужиков, баб, детей, всех сословий и возрастов, в разноцветных одеждах всех цветов радуги, заполонявшая все пространство от разводного моста, который вел на авалонский остров до Развилки, уставилась на него.
Принцу даже стало как–то не по себе. Неужели его слова оказались настолько значимы для этих людей? Он густо покраснел, оробел и уже хотел было спрыгнуть через люк обратно внутрь кареты, как раздался пронзительный выкрик из толпы:
– Друзья, да это ж наш король Роланд! Который Пропадал и Нашелся! Король! Отец! Разве вы не видите?! На колени!
И вдруг вся эта многотысячная толпа одновременно грохнулась на колени, а где–то на ближайшей колокольне ударили в набат, который подхватили тут же все колокольни храмов Создателя в окрестностях и в самом Авалоне. Словно ни дать ни взять наступил великий праздник Летнего Солнцестояния – главный праздник религии Создателя.
А потом кто–то затянул древний королевский гимн «Создатель, храни короля…» и вся толпа, с рыданиями, размазывая слезы по щекам, затянула знакомую с детства мелодию…
Фея сразу все поняла и только теперь до нее дошел смысл странных намеков, которыми обильно потчевала ее Верховная Хранительница Предела, оформлявшая перевод на прохождение службы в Авалоне. Вот, оказывается, в чем был подлинный смысл ее командировки! Ну что ж – играть роль так играть…
Фея зажужжала крыльями и через люк вылетела из кареты, зависнув прямо над толпой, а потом, специальным заклинанием усилив звук своего голоса, воскликнула:
– Возрадуйтесь, о, доблестные граждане и гражданки свободного и славного города Авалона! Вы обрели своего короля – Роланда 500–го – моего любимого мужа –, а король милостью Создателя – вас! Примите его и будьте счастливы!
А потом она громко хлопнула в ладоши, воздела магический жезл – и десятки разноцветных огней вырвались из него и с громким свистом полетели вверх, разорвавшись в небесах множеством разноцветных вспышек и все пространство от Развилки до Пристани наполнилось душистым ароматом свежих цветов. Сверху на толпу дождем стали падать лепестки цветов, которые тут же, , словно снежинки, таяли, оставляя приятный аромат на одеждах и руках. Еще хлопок – и откуда ни возьмись заиграла торжественная музыка и нежные голоса на мелодичном языке фей запели гимн «Славься, Целестия…» – главный гимн Сообщества Поднебесных.
– А теперь – гони! – скомандовала фея рыжему форейтору, у которого под обоими глазами уже «сияли» ярко красные «фонари», набитые теми наглыми молодчиками.
И пока народ зачарованно смотрел на разноцветные взрывы, продолжавшие окрашивать голубое небо во все цвета радуги, пока вдыхал успокаивающий аромат розовых цветов и слушал чарующий гимн, карета рванула вперед – да так, что Принц едва не свалился с нее вниз. Но Фея вовремя подхватила его за руку, приземлившись на крышу кареты, и помогла ему спуститься внутрь. Люди как зачарованные уступали дорогу, не сводя восхищенных глаз с небес, а карета мчалась во весь опор к спасительному мосту через Долгое Озеро, который вел в город.
– Что это было, дорогая? Я ничего не понимаю! – недоуменно воскликнул Принц.
– Потом объясню, – отмахнулась Фея. – Пока тебе нужно знать только–то, что отныне ты – король, а дальше – видно будет.
– А разве в Авалоне нет своего короля? Там же была недавно коронация…
– Дорогой, нам с тобой этими вопросами задаваться не следует. Был – да сплыл. Все, теперь король – ты, и это – самое главное!
Принц насупился – опять эти феины загадки – надоело уже! Между тем карета во весь опор неслась к Мосту.
5.
Весть о том, что Настоящий Король Авалонский, который Пропадал, теперь Нашелся, разлетелась по всему королевству с быстротой молнии. А весть о кровавом побоище в селе Искра – о сотнях погибших, избитом настоятеле местного храма, сожженных книгах и растоптанном портрете самозванца – еще быстрее.
Все Содружество было объято пламенем. По всем городам и весям происходило одно и то же – беснующиеся толпы народа срывали и сжигали на площадях портреты короля Гастона, сжигали учебники, тетради, перья, а вместе с ними – все попавшие под руку книги – от детских сказок до бухгалтерских книг и исторических хроник. Короли Содружества и знать в ужасе сидели запершись от народного гнева в своих замках – благо, запасов в погребах было не на один месяц –, учителя и ученые – просто–напросто побросали свои дома и бежали кто куда – кто к карликам, кто к морскому народу, а кто и к феям – просить политического убежища. Книжники и библиотекари зарывали книги в землю, как бесценные сокровища, в надежде спасти от пламени безумного и беспощадного народного гнева хоть что–то…
В каждом городе, в каждом селе пылал свой книжный костер!
Люди отказывались повиноваться королевским чиновникам, гнали в шею королевских переписчиков, судей, нотариусов, шерифов, а королевские стражники, которых было всего ничего – четыре сотни, не больше – на взмыленных лошадях бежали в Кронбург, где, по слухам, у короля Гастона еще сохранилась власть…
– …Какие новости, Рольф? – слабым голосом, еще не оправившись до конца от ран, произнес король Гастон, полусидя на кровати. Его лицо было бледно как мел, казалось, ни одной кровинки не осталось в его жилах, даже губы покрылись легкой синевой, под глазами залегли глубокие тени. Его левая рука и ноги были туго перевязаны бинтами, но раны благодаря феиной волшебной медицине быстро затягивались.
– Плохие, мой король. Вся страна словно рехнулась и все летит в тартарары! Сегодня прибыла последняя партия стражников, человек двадцать, может больше, все с разных концов королевства и все говорят одно и то же – везде костры с книгами, везде портреты Вашего брата, везде священники ораторы, везде…
– Да что ты заладил – «везде да везде»! – нетерпеливо махнув рукой, прервал его Гастон. – Думаешь, я не понимаю, что этот заговор – чистой воды провокация? Все по одному сценарию, все прекрасно организовано, как на королевской охоте, только теперь в роли оленя выступаю я… – грустно хмыкнул Гастон. – Но кто же загонщик?
– Как кто, Ваше Величество, Ваш брат, наверное… Вы ж сами мне говорили, что он жив!
– Дурак ты Рольф! Не бывать тебе никогда начальником королевской стражи – глуп ты, как деревянная чурка! Тебе только оленей по лесу гонять! – неожиданно рассвирепел Гастон. – Мой брат – «божий одуванчик» – он кроме как над зайцами да белками ни над кем королем не станет, да и не захочет стать! Смотри глубже!
– Феи?! – хлопнул кулаком по столу Рольф так, что с него посыпались на пол бумаги.
– А кто ж еще?! Это заговор, и заговор – тщательно спланированный! Думаешь, почему они не вмешались, когда мы бились на смерть в Искре? Ты думаешь – не знали? Да знали они все распрекрасно! Просто хотят, чтоб я по уши залез в это дерьмо, а потом они прилетят сверху, под занавес, так сказать, мировой трагедии, и сыграют роль эдаких спасительниц … Миротворцы, тьфу на них! – и Гастон плюнул прямо на ковер.
– Ну и… что же мы будем делать? – неуверенно спросил Рольф, но ответить ему Гастон уже не успел.
Вдруг со всех сторон вокруг замка тревожно запели трубные гудки охотничьих рогов и войсковых труб, послышался топот тысячи, десятков тысяч ног и рев десятков тысяч глоток.
Рольф тут же, как пришпоренный, выскочил на балкон – а комната Гастона располагалась на самом верхнем этаже Главной Башни Кронбургского замка – и посмотрел вниз.
– Проклятье, Твое Величество, мы окружены! Толпы мужиков с лестницами идут к городу! Нас будут штурмовать!
Гастон, сморщившись от боли, кое–как поднялся с кровати и вышел на балкон. С высоты Главной Башни можно было видеть далеко за пределы крепостных стен.
Все пространство вокруг городских стен, куда ни посмотри, было запружено тысячами и тысячами людей, преимущественно в зеленых и оранжевых куртках – выходцы из крестьянского и ремесленного сословий. С дубинками, топорами, вилами, охотничьими луками, пращами. Редко у кого был меч или копье и то, видимо, трофейные. С простыми деревянными щитами, переделанными из деревенских корыт. Но зато с гордо поднятыми знаменами с изображением пропавшего двадцать с лишним лет назад принца Роланда. Но не только – были и целые транспаранты с разными интересными лозунгами: «Вон отсюда, самозванец!», «Чернокнижник!», «Ненастоящий король!», «Людоед!», «Убийца!», «Богохульник и Еретик!», а были и претендующие на оригинальность – «Лиса в норе, ату ее!»
Среди простонародья, словно черные вороны среди стаи синиц, виднелись целые отряды из служителей Создателя – в своих мрачных черных рясах с надвинутыми на лоб капюшонах, со знаками Создателя на длинных шестах, распевающих религиозные гимны.
Конечно, подумал Гастон, все это жалкое воинство он мог бы рассеять за полчаса, будь у него хотя бы пара тысяч хороших всадников, а если б были на стенах еще баллисты и катапульты, как у Роланда Древнего… Но ничего этого не было. Было жалкие четыре сотни дворцовой стражи с легким вооружением, да полторы сотни коней…
«Проклятье! Руку дам на отсечение, что эти феи специально запретили нам иметь настоящую армию – как раз для таких вот случаев! Ведь мне некого даже мобилизовать на битву, а численное превосходство этого мужичья – колоссально. Даже без оружия они одними ногами затопчут всю мою жалкую стражу, как стадо буйволов волчью стаю. Но без боя я все равно не сдамся! Они запомнят еще Гастона Первого, на всю жизнь запомнят!» – и Гастон, сжав кулаки, приказал верному Рольфу:
– Труби закрытие ворот! Стрелков – на стены!
И Рольф, выхватив из–за пояса здоровенный рог, добытый в далеком прошлом из настоящего доисторического дикого тура, во всю мощь своих легких протяжно затрубил.
Ворота с шумом и лязгом захлопнулись перед носом наступающих, а звук рога подхватили с десяток армейских труб и охотничьих рожков, бордо и заливисто призывая солдат к бою. Сотни ног в подкованных железом сапогах затопали по крепостным стенам и галереям, сотни рук взяли прицел арбалетов и длинных луков наперевес у строго определенных – по номерам – бойниц стен и башен.
Мужицкая армия остановилась в нерешительности. Одно дело – нападать на отряд стражников в своем родном селе, а другое дело – на хорошо укрепленный замок, с прочными каменными стенами в пять локтей толщиной и десять человеческих ростов высотой, которую защищает небольшой, но хорошо обученный и вооруженный до зубов гарнизон.
Правда, тут же нашлись смельчаки, которые, схватив заранее приготовленные длинные лестницы, как раз в высоту крепостных стен, яростно крича, бросились вперед.
Звонко пропели тетивы луков и арбалетов, свистнули стрелы – и пара таких смельчаков упали, утыканные стрелами словно ежи.
Но именно вид крови почему–то произвел какое–то пьянящее впечатление на толпу, и вот уже сотни и сотни мужиков, закрываясь нелепыми деревянными щитами – корытами, с лестницами наперевес, с дикими криками, как стая хищных зверей, учуявших кровь, бросились, несмотря на град стрел сверху, вперед. Заиграли охотничьи рога и солдатские трубы, громко взвыли священнослужители и битва началась!
Позади штурмующих стены выстраивались в длинные цепи охотники с луками. На этот раз луки у них были получше. Не простые охотничьи, опасные только для диких уток и оленей, а длинные, в человеческий рост – стрелы их летели далеко, а стреляли из них не мальчишки, а те, кто слыл настоящими охотниками – и потому они нередко находили свою цель. Меткий охотник мог и с расстояния в тысячу шагов при хорошем свете попасть через узкую щель бойницы в глазное отверстие шлема или в щель между пластинами доспеха. А потому то тут, то там королевские стрелки в белых плащах с черным орлом или алых плащах с золотым львом падали на пол крепостной галереи со стрелой в голове, шее или руке.
Однако королевские стрелки знали свое дело – каждый из них натаскивался на меткую стрельбу годами охот и турниров – а потому пока никому из нападавших не удавалось подняться на стену. Большая их часть даже до нее не добегала, а те, кто добегал и пытался карабкаться по приставным лестницам, падал подстреленный – ведь когда он лез по лестнице, он не мог защищаться даже жалким подобием щита. Десятки и десятки окровавленных, истыканных стрелами тел плавало во рву и устилало собой луг, и жатва смерти в тот день, казалось, будет как никогда обильной…
– Я думаю, Рольф, пора подумать о контратаке, – как ни в чем не бывало сказал Гастон, не без удовольствия наблюдая за ходом обороны. – Противник истощен потерями, если мы выберемся через подземный ход хотя бы с сотней всадников – победа будет полной.
– Так точно, Ваше Величество, – сказал верный слуга. – Я пойду распоряжусь.
– Да, Рольф, распорядись… Да скажи моим пажам и оруженосцам, чтоб приготовили для меня коня, доспехи! Я возглавлю атаку лично!
Рольф тут же побежал исполнять приказ своего короля, послышались его гулкие удаляющиеся шаги, грохот захлопнутой двери, а Гастон целиком сосредоточился на наблюдении за ходом боя. И не мудрено – ведь это был первый в его жизни бой, который он видел непосредственно – бой в деревне он пропустил из–за так некстати полученных ранений!
Между тем внизу мужицкие толпы опять собирались на штурм, а самое интересное – что впереди них шел, что–то истерически крича, долговязый священник с длинными узловатыми руками – оглоблями.
– Ха! Да это, никак, преподобный Сильвестр! – хмыкнул Гастон. – Оклемался уже… Не имется же ему! – но где–то глубоко внутри Гастон проникся уважением к этому человеку, готовому претерпеть физические страдания и даже смерть за свою веру. – Эх, жаль, если подстрелят…
«…А мне будет жаль, если тебя закатают в Цветы Забвения на добрых двадцать тысяч лет, да так, что ты потом позабудешь даже свое имя! И это будет гораздо большей потерей для Авалона, чем этот жалкий святоша! – вдруг раздался в сознании Гастона знакомый Голос – тот самый, который он слышал два месяца назад, в сторожевой башне.
– Ты–ы–ы–ы–ы? Опя–я–я–ять? – едва не подпрыгнув на месте, резко повернулся Гастон к невидимому собеседнику лицом и спиной – к полю брани.
«Он самый. И пришел я как раз вовремя – скоро тут будет весь воздух гудеть от жужжания крылышек наших поднебесных пчелок, но ты еще успеешь уйти – если доверишься мне…»
– Уйти? В самый разгар сражения, которое я выигрываю?! Куда?! В лес, в изгнание?! Ни за что! – закричал Гастон. – Я – законный король Авалона и я своего права не отдам никому! Запомни это! – с этими словами Гастон, прихрамывая, зашел в комнату и снял со стены висящий меч, вынул его из ножен и грозно рассек воздух сверкающим на солнце клинком.
«Глупец! Твоя железка против магии фей – что жало комара против медведя!» – возопил в голове Гастона Голос.
– Ну так обучи меня волшебству! Научи меня противостоять магии фей! Почему за эти два месяца ты не пошевелил и пальцем?
«Потому что чтобы мне учить тебя, мне надо было появиться в Авалоне, лично, а мне нельзя – меня сразу засекут…»
– Засекут?
«Да, засекут! Тут везде шпионы, везде! Мерзкие пчелы, осы – всюду летают, всюду все вынюхивают… Они так и ждут, что я клюну на наживку в лице твоей милости, чтобы мышеловка захлопнулась! Думаешь, почему они тебя до сих пор не трогали? Ждут «Главного Зачинщика»!»
Гастон озадаченно замолчал. Ему стало не по себе от мысли, что все это время он был под колпаком и то, что если до сих пор ему не мешали, так это только оттого, что все, что он, Гастон, делал, укладывалось в планы невидимых ему кукловодов. Он глухо застонал, стиснув зубы, и больно ударил пудовым кулаком о стену.
Но как раз в этот момент опять затрубили сотни охотничьих рогов и армия мужиков вновь перешла в атаку. На этот раз – во главе как ошалелый несся преподобный Сильвестр, махая знаком Создателя в руках, и истошно, на всю округу, кричал: «Чудо! Чудо! Сейчас Создатель сотворит чудо! Видение! Мне было видение!»
Он во весь опор бежал впереди наступающих толп, тащивших за собой деревянные лестницы и пытавшихся прикрываться своими нелепыми щитами – корытами. Бежал совершенно беззащитный! На бегу с него слетел капюшон, обнажив покрасневшую и вспотевшую тонзуру, он держал обоими руками длинный шест со знамением Создателя и махал им как флагом из стороны в сторону. Даже с крепостных стен было виден маниакальный блеск его пронзительно глубоких карих глаз и искаженные в истерическом крике тонкие бесцветные губы…
Стрелы летели со стен градом, свистели то слева, то справа от него. Бежавшие рядом мужики то один, то другой падали подстреленные, со стрелой в руке, ноге, а то и груди или шее, а он бежал и бежал, казалось, совершенно неуязвимый для земного рукотворного оружия. Один на один – без доспехов, без щита, с одним знамением Создателя в руках против почти сотни стреляющих лучников и арбалетчиков короля…
Вот уже вокруг преподобного не осталось никого – все были убиты или ранены, остальные отстали, а он все бежал и бежал, кричал и кричал: «Чудо! Чудо! Создатель! Яви чудо!» и, добежав до самого крепостного рва невредимым, вдруг резко остановился и воздел знак Создателя над собой и…
Знак Создателя загорелся ослепительно ярким, солнечным пламенем, а с неба – на котором не было ни тучки – грянул громкий раскат грома! А потом с дикими криками тысячи и тысячи мужиков бросились всей толпой вперед, с лестницами и без, прямо на стены, по всему периметру обороны.
Но в этот момент небеса в буквальном смысле слова разверзлись – по крайней мере, в голубом полотнище образовалось сразу несколько десятков светящихся «окон» – и из этих «окон» вылетали, громко жужжа, словно пчелиный рой, сотни и сотни невероятно прекрасных крылатых существ в разноцветных коротких одеждах, с золотистыми длинными волосами и ярко блестящими на солнце жезлами.
А потом этот рой закружился на огромной скорости на высоте в милю от замка. Крылатые волшебницы одновременно взмахнули сотнями рук и сотни ослепительно ярких вспышек, сопровождаемые громкими хлопками, усеяли небеса. А затем на головы сражающихся – и атакующих мужиков, и королевских стрелков – посыпались хлопья розовых лепестков – тысячи тысяч их – и по всему городу, замку, прилегающим полям разлился сладковатый медовый аромат.
Люди сотнями, роняя оружие, падали как подкошенные, мгновенно засыпая – прямо на камнях крепостных стен, на траве, на мостовых. И скоро поле брани превратилось в исполинскую спальню. Упал и неугомонный преподобный Сильвестр, выронив из рук знамя Создателя. Преодолевая сильные позывы зевоты, он пробормотал: «Только вера… только вера…я же говорил… что…агххх… будет… агххх… чудо…» А потом, крепко обняв древко знамени, свернулся клубком на траве у самого рва и громко захрапел.
Не прошло и пяти минут, как весь город и все его окрестности утонули в розовых облаках ароматного тумана – видно ничего не было даже в двух шагах – в этот туман под действием солнечных лучей превращались розовые лепестки. Город, крепостные стены, луг вокруг крепости был завален тысячами спящих тел – воинов и гражданских, женщин и мужчин, детей и взрослых…
А сверху уже спускались сотни и сотни прекрасных девушек в коротких разноцветных туниках, с закрытыми оливковыми и белыми масками ртами и носами. Они летали по всему полю и крепостным стенам, обнаруживая раненых и при помощи магических жезлов поднимая их тела для доставки в медицинские палатки, разбитые вне пределов досягаемости розового тумана.
Но две феи – одна в жемчужно белой тунике с длинными пепельными волосами, другая – в кремово белой тунике с пшеничного цвета волосами, не спешили заниматься этим благородным делом. Они зависли прямо над крепостной стеной и чего–то ждали.
Вдруг к ним подлетели две феи в золотистых туниках и выкинули вперед руки в приветственно жесте:
– Ну как, сестры?
– Ничего, Ваша Верность, обшарили все комнаты – его нет!
– А подземный ход?
– Тоже.
– Проклятье! Но ведь он был, был же! – всплеснула Жемчужно Белая руками. – Я ж своими глазами видела его, когда мы только выходили из «разрыва»! Он сидел там, в комнате на верху башни! И что нам теперь докладывать Их Премудрости, скажите на милость? Что мы его упустили, как того мальчишку, да? – из глаз всемогущей Старшей Сестры «ЖАЛА» чуть не брызнули слезы досады.
– Ваша Верность! – воскликнула Кремово Белая. – Позвольте нам с сестрами провести тщательный магический анализ помещения. Я уверена, что без постороннего колдовства ему так быстро скрыться бы не удалось.
– Хорошо, сестра, действуй, доложишь мне лично, – и Кремово Белая тут же, стремительно набрав высоту, улетела.
– А с этими что делать, Ваша Верность? – спросила одна из фей в золотистых туниках. – Ну, с теми, кто проливал кровь?
– Всех на плантации Цветов Забвения, да позаботьтесь, чтобы, когда проснутся, правую руку не отличали от левой, понятно?