Розовый песок

Актер войны

#

На главной площади Инсуррекции, под небом, выцветшим от пыли и выхлопов, развевались флаги — коричневые, оранжевые, серые, перерезанные чёрным крестом, будто сама земля вытягивала руки, чтобы загородиться от солнца. Толпа ликует. Не от восторга — скорее от облегчения: парад начался, значит, пока всё идёт как положено. Люди смотрят на шестиногих дронов — «Maulwurfsgrillen» (Медведки) — и слышат в их шаге мерный, почти литургический гул. Эти машины — не просто оружие. Они — символ. Вторые по мощи в арсенале Манджитора бронированные, безликие. Как совесть режима: глухая, но неумолимая.

За ними, словно призрак в собственной тени, скользит бронемашина «Schattgoustun» — «Призрак». И в ней, за панелями из полированного обсидиана с золотыми нитями, словно жилами, бьётся два сердца. Одно — холодное, как лабораторная сталь. Другое — жёсткое, будто кованое в огне реваншистских речей.

В салоне пахнет кожей, антисептиком и чем-то ещё — чуть горьким, как озон перед грозой.

Президент Манджитора, Арманд Штильтарк, сидит у окна. Его пальцы, сжатые в кулак, не дрожат. Но взгляд — да. Он бегает по лицам в толпе, будто ищет кого-то. Или чего-то. Всегда думал — если придет конец, то с фронта. От Фертилории.

Напротив него — Бернанд Кохин. Седой, как пепел после бомбёжки, спокойный, как уравнение в вакууме. В руках — белый планшет, на экране которого мелькают голограммы: схемы суставов, нервные узлы, реакторы в разрезе. Его пальцы бегают по клавиатуре, не отрываясь от мысли.
— Доктор Кохин, — тихо, почти шёпотом, произносит Штильтарк, — как там проект 11-87-62?

Кохин не отводит глаз от экрана. Говорит, будто докладывает о погоде — о дожде, который уже идёт, но пока не хлынул.
— Завершён на шестьдесят один процент. Сейчас калибруем модуль №112 и проверяем совместимость с реактором «Cerenês-2». Если не будет срывов графика… — он слегка поворачивает голову, и в его глазах — ни тени эмоции, — через девять месяцев и двадцать один день мы получим оружие, способное стереть целый город с лица земли.

Штильтарк сжимает челюсти. В его голосе — не восторг, а голод.
— С этим мы вернём всё. Города. Славу. Уважение. Фертилория поймёт, что победа — не навсегда. А технологии… — он проводит ладонью по обсидиановой панели, — технологии не прощают слабости.

Машина плавно сворачивает за угол. Толпа остаётся позади. Площадь сменяется улицей, улица — спуском. Подземная трасса. Здесь нет флагов. Только бетон, провода и тени.

И вот — первый выстрел.

Не громкий. Не эпичный. Хруст — как ломающийся хребет. Один из «Maulwurfsgrillen» вздрагивает, будто его ударили в сердце. Триста дробинок — и броня, рассчитанная на прямое попадание танкового снаряда, разлетается, как картонная коробка. Дрон рушится, цепляя второго, и оба — в стену, с глухим, влажным звуком раздавленного металла. Из тени прыгает одна из модификаций машины смерти Манджитора - НПА под кодовым названием "Ohrwig" ("Уховертка") модификации Z-01 с ружейной гаубицей.

В салоне — тишина.

Кохин не вскидывается. Он лишь медленно откладывает планшет, словно закрывает том в библиотеке после прочтения. Штильтарк уже держит в руке позолоченный револьвер «РА5» — подарок от имперского союза, с рукоятью из чёрного дерева и гравировкой: «Macht ist Pflicht» — «Власть есть долг».
— «Лотос» на связи! — хрипит рация. — Мы заметили дви—

Выстрел, на пол с звоном падает гильза из ружейной шестидесяти двухкилометровой гаубицы НПА ST. Второй дрон полетел в стену за "Медведкой" Лотоса. Третий — изрешечён очередью Уховёртки типа SRMG сверхскорострельного монстра, который не стреляет пулями, а выплёвывает их. Четвёртый — горит из огнемета дрона типа F. Пламя облизывает его суставы, будто змей, выползающий из клетки.

Шофёр делает рывок назад — слишком поздно, происходит столкновение. Машина содрогается. Пыль сыплется с потолка.

Кохин поворачивается. Смотрит в заднее стекло. Там — силуэт. Массивный, неподвижный. НПА «Raupe» — «Гусеница». Первая боевая разработка Манджитора. Гигант. Окаменевший бог войны, вросший в тоннель.

— Похоже, что это конец, Президент… — говорит Кохин. Не с горечью. С удовлетворением. Как учёный, увидевший, что эксперимент удался.

Разносится глушенный хлопок выстрела, голова шофёра откидывается назад. Кровь брызгает на обсидиан.

Дверь распахивается.

Солдаты в серых комбинезонах и противогазах, с карабины Лейни наизготовку. Один входит, вытаскивает Кохина — тот не сопротивляется, лишь поправляет очки. Второй — наводит ствол на Штильтарка. Президент стреляет дважды. Пусто. Пули — в молоко. После чего президент получает прикладом в висок. Мир наклоняется. Колени — на бетон. Его ставят у стены. Рядом — Кохин, сложивший руки, как на лекции. Один из солдат снимает противогаз. И Штильтарк видит лицо. Он замирает в шоке и неверие.
— Аннета?.. — Его голос — не вопрос. Вопль. Рваный, старческий.

Дочь. Светлые волосы стянуты в хвост, глаза — отцовские серые глаза, но без той искры, что когда-то горела в них, когда она впервые увидела дронов в музее. Щёки — в пыли. На рукаве — шеврон: чёрный крест, перечёркнутый по диагонали красной линией - знак девятого ударного батальона "Вепрь". Аннета улыбается. Не злобно. Скорее — с усталой решимостью.
— Это переворот, папочка. —Она делает шаг вперёд. Голос — чёткий, как радиоперехват. — Народ устал. От твоих лабораторий. От твоих «детей-проектов». От того, как ты называл войну «необходимой чисткой». А я… — она оглядывает солдат. — Я исполнила то, о чём молчали миллионы. И поэтому один из моих людей уже работает над освобождением Джейза, без перестрелки, а дипломатично.

Штильтарк пытается встать. Его снова прижимают к стене.
— Джейза?! — хрипит он. — Ты договорилась… об освобождении Джейза?! — Голос его дрожит не от страха — от понимания. — Он же отказался от присяги! Он говорил, что проект «Забвение» — это не оружие… это преступление!
— Именно поэтому, — кивает Аннета, — он и станет новым лидером. Не диктатором. Не мстителем. А гарантом. Гарантом того, что больше не будет детей с автоматами и глазами мертвецов. Что больше не будет лесов, в которых шепчут рахнеры.