Рубеж восхождения

Глава 1. "Ты точно не в Альберте, Дэн."

Дэн очнулся с ощущением, будто ему зарядили ботинком прямо в мозг. Не больно — просто глухо и глупо. Он лежал лицом в земле, изо рта капала слюна, а где-то в носу щекотал муравей. Может, даже два.

Он лежал на влажной траве. Не на земле — на чем-то, что пахло жизнью. Земля дышала под ним, и это тревожило. Пошевелился. Тело болело. Точно не после вечеринки, точно не после дежурства — и точно не в госпитале. Слишком... живо. Воздух резал ноздри свежестью. Где-то далеко каркала птица. Очень злобно. Перевернулся на спину. Над ним — листва. Не как в парке, где ветви расчерчивают небо, а как потолок из зелени, плотный, чужой. Тёмные листья, свисающие клочьями мха, загораживали свет. Сквозь переплетение ветвей проникали пятна солнца — тусклые, словно в глубоком ущелье.

В карманах — пусто. Нож исчез. Часы — исчезли. Телефон — бесследно. Он машинально потрогал шейный жетон. Был.

— Ну, хоть ты со мной, — пробормотал он.

Он сел. Вокруг — лес. Но не тот, что он знал. Слишком дикий. Слишком... правильный? Как в парках, только без парка. Ни мусора, ни дорожек. Только заросли, деревья, тишина...

________________________________

Дэн Пелетье был человеком, каких на первый взгляд немало — спокойный, уравновешенный, сдержанный канадец с легкой улыбкой и прищуром, будто всегда прикидывающим, где здесь подвох. Обычный парень с военной выправкой, короткой стрижкой и вечно мятым воротом футболки. Военный медик — да, профессия серьезная, но сам он к ней относился почти скромно, как к ремеслу, требующему не только сноровки, но и трезвой головы в любой ситуации. Его вызывали туда, где было больно и страшно. И он шел. Без пафоса.

В мирной обстановке Дэн Пелетье был почти незаметен. Один из тех, кого не запоминаешь с первого взгляда — вечно в нейтральной одежде и с чашкой кофе в руке. Но стоило остаться с ним наедине, как появлялось ощущение, будто рядом не просто солдат или медик, а человек с глубиной. Спокойной, без лишнего блеска, как озеро на рассвете.

Он не был разговорчив, но слушал так, будто каждое слово собеседника — часть какого-то большого, сложного уравнения. Иногда он вдруг вставлял:
— А ты знал, что первые хирургические инструменты делали из обсидиана?
— Или: В Иране нашли зерно, которому девять тысяч лет. Люди уже тогда понимали, что можно жить иначе.

Такие фразы казались случайными, как оброненные мысли. Но в них всегда было что-то важное — как будто он знал, что память не в книгах, а в огне, земле и костях.

Он смотрел передачи про строение человеческого мозга, читал о древних племенах, обсуждал принципы дистилляции и фотосинтеза с таким же интересом, как кто-то обсуждает спорт или кино. Его любопытство не имело границ, и это не мешало ему быть хорошим фельдшером. Напротив. Он просто считал, что лучше знать немного обо всём, чем всё — ни о чём.

Одиночество он переносил легко. Чаще всего — даже с удовольствием. Мог провести вечер с книгой про древнеегипетские ирригационные системы, устроившись в углу казармы, или сидеть у костра на учениях, глядя в угли, будто что-то вспоминал. Не о прошлом — о чем-то большем.

Сослуживцы уважали его. Не как героя, а как парня, который знает, что делать, когда всё летит в тартарары. И не орёт. Просто делает.

И если бы кто-то спросил, кем он видит себя через десять лет, он пожал бы плечами. Потому что для него важно было не «где», а «зачем».

________________________________

Он встал. Кости протестовали. Левое колено ныло — старое ранение. Значит, это точно не сон. Огляделся. Лес. Никакой тропы, ни следов цивилизации. Только деревья — высокие, густые, с корой, покрытой зелёным мхом. Много мха. Слишком много для места, где он был вчера — в Альберте таких лесов не водилось. И таких звуков тоже.

Всё было не так. Всё. Даже птицы — если это вообще были птицы — издавали щелкающие, низкие звуки. Иногда сверху доносилось завывание, как будто кто-то тёр мокрую резину.

Он сделал несколько шагов вперёд. Почва под ногами — мягкая, как губка. Иногда вода выступала между мхом и глиной.

Шёл, как учил инструктор по выживанию: по прямой, отмечая приметы, ищет воду, возвышенность или дым. Шёл медленно. Деревья были старые — как из парка юрского периода. Однажды он даже остановился и потрогал лиану, как будто надеялся, что из-за дерева выглянет экскурсовод с мачете и скажет, что это всё — часть туристического квеста. Никто не выглянул. И — ни одного звука мотора, ни далёкой трассы, ни электрических шумов. Только ветер. И птичий крик — высокий, хриплый, почти издевательский.

Прошёл вперёд, приминая ветки, стараясь не шуметь. Лес жил своей жизнью. Где-то хрустнула ветка, будто кто-то ещё шёл рядом — и он замер. Нет, показалось.

— Ну, чёрт, — выдохнул он. — Я, похоже, конкретно заблудился. Или мёртв. Хотя если это рай — он сильно переоценён.

— Надо искать дорогу. Или воду. Или людей. В идеале — всё сразу.— буркнул он.

Он двинулся дальше, стараясь идти по более-менее ровному направлению, не сбиваясь. Через несколько минут оказался на склоне. Ниже был овраг, а там — лужа. Вода мутная, с листьями. Он зачерпнул ладонью, понюхал. Не пахло тухлым. Сделал осторожный глоток — и сразу сплюнул.

— Приятного аппетита, блин.

Пока он стоял, прислушиваясь, ему пришла в голову мысль: а если это не просто лес? Если он вообще не на Земле? Или — не в своём времени? Он мотнул головой. Чушь. Последствия сотрясения. Или наркотиков. Или…

«Или те, чёртовы, бесформенные, действительно тебя похитили», — прошептал внутренний голос.

Он замер. Флеш-мгновение. Свет. Белый. И тени. Высокие. Пронзительный звук, как будто иголкой в ухо.

— Нет, — вслух сказал он. — Хватит. Сейчас — лес. Нужно найти дорогу. Всё остальное потом.

Потом он увидел след.

Не отпечаток, а след — продавливающий траву, огромный, как будто кто-то волок за собой тушу коровы. А потом — ещё один. И отпечаток лапы.

Он присел. Потрогал. Свежий.