Рубеж восхождения

Глава 7. "Сухой сезон"

Солнце жгло не по-летнему, как будто само небо взбесилось и решило испепелить всё живое. Дожди закончились внезапно, и с каждым новым утром жара нарастала. Река, что давала жизнь, становилась всё мельче, пока однажды утром из русла не перестала сочиться даже тина. Остались лишь потрескавшиеся от зноя камни, да рой комаров, шатающийся в удушливом воздухе. Дети ходили по бывшему берегу в пыли, собирая оставшиеся раковины, как будто не до конца верили, что вода исчезла.

Старейшины собрались на краю бывшего русла, молчаливо глядя в сухую глубину. Самому старшему было сорок с лишним, но он утверждал, что его дед, ещё до появления Агха, рассказывал о такой же жаре, когда река умерла и пришла "большая смерть". Тогда, говорили, племя потеряло половину людей. И даже духи ушли, оставив кости на солнце.

Теперь же эти предания казались не сказками, а предвестиями.

Поля у деревни — если их можно было так назвать — стояли выжженными. Урожай ячменя почти не взошёл, большинство всходов сгорело, не раскрыв листьев. Козы слабели, переставали давать молоко. Охотники возвращались ни с чем: звери мигрировали выше по течению, туда, где остались зелёные пятна и болотца. Несколько раз попытались идти следом — но возвращались с пустыми руками и опухшими ногами.

Дэн собрал совет и сразу распорядился о нормировании пищи и воды. Ещё оставались склады. Их собирали на случай войны — теперь же угроза пришла изнутри земли. Нормы урезали, распределение пошло под строгим контролем, и каждый кувшин воды стал предметом учёта. Многие недовольно ворчали, но дисциплина сохранялась.

Но главной проблемой была не пища — а жажда. С водой ничего не могли поделать. Река ушла.

Первые дни после пересыхания реки были самыми страшными. Люди ещё не верили, что вода ушла надолго. Ходили к берегу, копали лопатами глину в надежде на влагу, облизывали сухие губы. К вечеру второго дня двое упали в обморок прямо на поле. Дэн действовал.

— Роса. Нам нужна роса, — сказал он, собрав воинов. — Берите шкуры, ткани, любые тряпки. Растягивайте на жердях и верёвках с вечера. Утром — отжимайте. Капли — это жизнь.

Старики хмурились. Кто-то фыркал. А наутро — по кружке воды каждому ребёнку. Буквально по глотку, но он был.

В сухом русле он велел копать ямки — неглубокие, ладонью. На дно — пучки травы. Сверху — шкура, натянутая, с камнем в центре. Влагу собирали в глиняные чашки. Пахло землёй и потом, но вода была.

— Даже роса с камней — если больше нечего, — сказал он, показывая, как натягивать волосяные верёвки между деревьями. Утром на них проступали блестящие точки. Их собирали в раковины.

Кто-то вспомнил про сочные корешки, растущие у ручья. Их выкапывали, жевали, отжимали. Сладковатая влага спасала тех, кто был на грани.

Это были капли.

А потом Дэн принял странное, нелепое, по мнению многих, решение: начать копать прямо в центре деревни, в пересохшем русле. Сначала все молчали, глядя, как он сам, с деревянной лопатой, выдалбливает землю, а потом начали помогать — кто из уважения, кто из послушания, кто просто от скуки. Смена за сменой шла в раскалённую яму, пока руки не сбились в кровь. Никто не верил по-настоящему. «Река умерла», — говорили старухи. — «Что даст эта яма?»

— Здесь будет вода, — сказал он.

— Где? — недоверчиво спросил кто-то. — Земля сухая. Камни. Всюду пусто.

— Вода уходит под землю, — объяснял Дэн. — Она не исчезает. Просто уходит глубже. Мы выкопаем до неё.

— Но... так никто не делал, — возразила женщина с младенцем на руках. — Никогда.

— Никто и не пробовал, — сказал он и продолжил работать деревянным ковшом.

На второй день копки, когда глубина дошла до уровня двух ростов взрослого мужчины, и уже никто не верил в успех. Говорили, Дэн роет могилу...

И в тот самый день умер Журак, один из старших охотников. Он был сух как корень. Просто не проснулся утром. Рядом с ним лежал опустевший бурдюк, весь вылизанный изнутри. Его жена сидела рядом, не плакала. Лицо её было, как маска — высохшее от горя.

Когда Дэн узнал, он долго стоял, глядя в сторону их жилища. А потом резко повернулся и ринулся обратно к колодцу.

— Надо копать дальше! — крикнул он. — Мы доберёмся. Сегодня!

Все молчали. Но пошли за ним. Один за другим.

И под вечер, когда в яме копали двое, один из них вдруг вскрикнул:

— Мокро! Смотрите! Здесь — мокрая земля!

Кто-то спрыгнул с лестницы. Кто-то в панике принёс ковш. Земля начала прилипать к пальцам. А потом — капли. Настоящие. Живые. Медленно, лениво, но — вода.

Люди не закричали — сначала просто смотрели. Не веря. Потом начали лить воду в чаши, в бурдюки, в любые ёмкости. Кто-то начал кричать от счастья. Кто-то смеялся. А жена Журака, всё так же молча, подошла и взяла в руки первую чашу. Не для себя — для сына.

Колодец назвали "Журак-хо" — вода Журака. И с этого дня каждый ребёнок в деревне знал: вода может быть под землёй. Её надо только искать.

Когда первый колодец, вырытый в центре деревни, дал воду, словно из самой земли выдохнуло надеждой, Дэн не позволил себе и минуты покоя. Он вытер мокрый лоб, стоя у бруствера, и, не оборачиваясь, велел послать гонцов.

— В каждом поселении — рыть. Немедленно. Вдоль старых русел, в низинах, где трава в лучшие годы зеленела дольше. Вода ушла под землю, но не исчезла. Мы просто должны до неё добраться.

Он знал: нельзя полагаться только на удачу. Потому ещё при основании каждого нового поселения выбирал место у реки или ручья, у болотца, озерца, родника — любого водоисточника. Даже если сейчас всё пересохло, это был его задел. Теперь он давал плоды.

Он лично написал свод простых правил. В каждом поселении — колодец. Один на десять домов. За ним — надзор старейшин. Никто не имеет права брать воду без ведома. Утром — первая раздача. Вечером — вторая. Половина воды — на питьё. Остальное — на готовку, немного на полив тех растений, что ещё держатся. Мыться — только в экстренных случаях. Ни капли — на прихоть.