Рубеж восхождения

Глава 16. "Глиняный вождь. Железный вождь"

Клор больше не спал по ночам.

Сон стал зыбким, урывочным — клочьями беспокойных картин, где среди багрового пламени мелькали лица мёртвых. Он просыпался в холоде, с сердцем, будто зажатым в кулаке. После бегства Милуа и гибели её охраны что-то треснуло в нём — не разум, нет, а оболочка, та уверенная броня, которой он щеголял с первых дней узурпации. Теперь он знал: удар может прийти в любой момент. Откуда угодно.

Он удвоил караулы. Нет, утроил. Стража стояла у каждого входа, у ворот, на башнях, в подземных коридорах, в тенистых арках, даже в самой спальне — за занавесью. Его окружали люди, но никто не мог приблизиться ближе, чем на вытянутую руку. Даже жрецы. Даже приближённые.

На главных улицах столицы появились новые посты. На перекрёстках дежурили дозорные с копьями и короткими луками. Каждому воины задавали одни и те же вопросы: откуда ты, куда идёшь, зачем. Иногда вопросы задавались с ударами. Иногда — с железным крюком для языка. Люди научились говорить быстро и правдиво, даже когда правды не было. Город обложили кольцом постов. По ночам их факелы отражались в мутных лужах между переулками. Дворы, некогда шумные, теперь прятались в тени.

Клор распорядился закрыть старую гавань, из которой Милуа, как говорили, и сбежала. Теперь туда никто не имел доступа — даже рыбаки. Всё, что было связано с водой, внушало Клору суеверный страх. Он знал: вода — это путь. Вода — это бегство. А бегство порождает легенду. Он слышал шёпоты: "Милуа жива". И эти слова рождали вокруг неё ореол святой. А вокруг него — тень глиняного вождя, хрупкого и лживого.

Это стало особенно символично, после того как он распорядился установить на главной площади обожженную глиняную статую самого себя. Статуя, в прочем, была сделана грубо, черты лица были не похожи. Было видно, что мастер не старался. Но и Клор не был большим ценителем искусства. Ему просто была по нраву сама эта идея.

Храмовые проповедники были вынуждены читать новые речи — одобренные жрецами, которых поставил сам Клор. Теперь говорилось о силе, о подчинении, о порядке. Старые тексты, где упоминались свет, полёт, единение, — были сожжены, переписаны или просто забыты. Клор построил новое капище, угловатое, мрачное, где идол силы сжимал копьё и стоял на телах врагов. Это был новый символ — символ его власти. Не солнце, а кулак.

Он сам больше не выходил на улицы. Все собрания Совета перенёс во внутренние покои. Даже там держал стражу — по двое за каждым дверным полотном. В его личной охране теперь были только чужеземцы, не связанные с городом и не знавшие прежнего порядка. Он доверял только тем, кто не помнил Дэна.

Ночами он сидел у окна и смотрел в пустоту. Город казался спокойным, но он знал: это лишь хрупкая корка над кипящей бездной. Он чувствовал, как взгляды проникают сквозь стены, как молчание улиц хранит больше, чем слова. И в каждом шорохе слышал шаги Дэна.

Он приказывал всё больше казней. За слово. За жест. За взгляд. Иногда — без причины.

Так правит тот, кто боится.

Так правит глиняный вождь, знающий, что дождь рано или поздно пойдёт.

Вечером, когда солнце опускалось за каменистые хребты к западу от столицы, и багряные тени растягивались по улицам, Клор сидел в одиночестве у карты. Грубая, вытесанная на шкуре и камне, она была неточной, но другой у него не было. На ней мелом были отмечены важные точки — столица, южные лагеря, перевал, западные племена, и теперь — север. Где-то там... он.

Дэн.

Клор сжал кулак, ногти вонзились в ладонь.

— Он ушёл, — пробормотал он вслух, словно в этом была измена. — Ушёл и забрал с собой страх.

Информаторы не подвели. Один из погонщиков, ускользнувших от дозоров на берегу, вернулся с рассказами: Дэн двинулся к северу, с обозом, с людьми. Их было немного. Почти ничего — по сравнению с его, Клора, армией. Всего несколько сотен.

И всё же…

Он помнил ту ночь. Когда из-под его пальцев ускользнула Милуа, словно дым, оставив за собой кровь охраны, испуганные взгляды и мертвую тишину, как после удара молнии. Никто не заметил, как они пробрались. Никто не понял, как они ушли. И это был удар не только по гордости — это была трещина в его власти.

Дэн. Человек без трона, без армии, без столицы. Но с чем-то иным. С чем-то, что не поддаётся измерению числом копий.

— Он как яд, — шептал Клор, проводя пальцем по северу карты. — Тихий, невидимый. Но если дать ему время, он проползёт внутрь. Разъест. Поднимет всех этих трусливых, жующих слова, вспоминающих старые песни и золотое время. И они пойдут за ним. Опять.

Он мог бы двинуть армию прямо сейчас. У него было больше тысячи воинов, обученных, закалённых, с металлом в руках и злобой в сердцах. Он мог бы сжечь все селения по пути. Перекрыть реки. Запугать племена. Вырвать эту заразу с корнем.

Но…

Где-то глубоко внутри — под слоями ярости, страха и власти — в нём теплилась память. О первом совете. О первых битвах. О том, как шёл за Дэном. Не как слуга — как воин, как брат по оружию. Он знал, на что способен этот человек. Знал, как он мыслит. Как вдохновляет. И самое страшное — знал, как он умеет побеждать, даже когда кажется, что проиграл.

— Я не могу дать ему поле, — сказал Клор себе. — Не могу дать ему выбор времени. И места. Не могу дать ему ещё одну легенду.

Он встал, прошёлся к окну. Внизу, на площади, маршировали воины. Под ритм барабана, под крики офицеров. Он смотрел на них, как на фигуры на доске. Но доска теперь была под наклоном. Дэн уже двинул свою первую фигуру. И теперь каждый следующий шаг мог стать ловушкой.

— Я дождусь, — сказал он. — Дождусь, пока он сам подставит шею. Пока раскроет замысел. Пока проявит слабость.

И тогда, когда он поднимет знамя, я ударю. Не один отряд. Вся армия. Вся мощь столицы. Один раз. Чтобы от него ничего не осталось.

Он отвернулся от окна. Но не от страха.

От уважения, которое боялся в себе признать.

Когда очередная ночь опустилась на притихшую столицу, Клор долго не мог уснуть. Он лежал в огромной постели один — с тех пор как Милуа исчезла, он не подпускал к себе женщин. Не из горя — из злости. Ему казалось, что её отсутствие до сих пор отбрасывает на него тень. В темноте он прислушивался не к шагам стражи, а к шёпоту, который, как яд, прокрадывался сквозь каменные стены. Солдаты говорили. Кто-то шептал, что правитель сошёл с ума. Кто-то — что казнь была слишком жестокой. Даже страх не заглушил всех голосов.