Рубеж восхождения

Глава 17. "Смерть без лица"

Клор стоял на возвышенности у южной дороги и вглядывался в горизонт. Копья стражи, как выжженные солнечные лучи, подрагивали в мареве. Позади тянулся караван с награбленным добром, связками пленных, мешками зерна и брусьями свежесрубленного дерева. Земля под ногами принадлежала ему. Так далеко, как видел глаз — и куда не доходил — теперь всё было под его властью.

Он добился того, чего не мог бы вообразить в те дни, когда ещё стоял в тени Дэна, выслушивая его слова о справедливости, согласии и воздержании. Дэн мечтал объединять, а Клор взял силой. Людей и земли.

Но со властью приходила необходимость порядка. Сила — не всё. Сотни лиг дорог, новых поселений, крепостей и застав требовали имени. Названия. Государства. Он больше не мог говорить, что правит просто племенем Агха. Это было уже не племя. Не союз. Даже не армия. Это была новая форма мира. Его форма.

Поначалу ему хотелось назвать всё своим именем — Клория, Земля Клора, Клорийские земли. Он даже пытался проговаривать эти слова перед зеркальным бронзовым щитом. Но что-то в них звучало не так. Слишком откровенно. Слишком вызывающе. Народ был напуган, да, но далеко не безмолвен. Многое ещё держалось на памяти о Дэне, на уважении к его законам и речам. И в армии, и среди старейшин всё ещё были те, кто помнил старую столицу, кто скорбел о погибшей жене вождя и детях.

Он понимал — нельзя. Не сейчас.

Поэтому он выбрал другое.
Земля Агха.

Агха — священное имя. Точка отсчёта. Кто посмеет спорить с таким названием? Кто увидит в нём самолюбие? Он всего лишь сохраняет порядок. Хранит традиции. Продолжает путь.

«Земля Агха» — сказал он на Совете.
Ставленники кивнули. Остальные промолчали.

С этого дня и до конца его дней вся эта страна — от расплавленного юга до ветров севера — носила это имя. На глиняных табличках, на знамёнах, в устах глашатаев и сборщиков податей. Земля Агха. Земля, где сила — закон, а Клор — её живой носитель.

Юг Земли Агха жил на мускулах захваченных тел. И всё, что он построил — дома, поля, дороги — всё было пронизано стонами.

Под палящим, как раскалённый металл, солнцем юга земля трескалась и дымилась. Влажность воздуха не приносила облегчения — она только усиливала чувство удушья. На этих обширных, новозавоёванных равнинах не было ни тени, ни пощады. Здесь, в лагерях-«поселениях», которые солдаты называли Гнёздами, жили и умирали рабы. Их не звали по именам. Их числили по десяткам, сотням. Их не отпускали, даже когда они падали от усталости. Только меняли. Одних выносили за окоп, других вгоняли в ров.

Дома они не строили. Им не разрешали. Жили под навесами из обрывков, в ямах, в земляных щелях, выдолбленных в буром суглинке. Когда шёл дождь, вода стояла в этих углублениях до колен, и ночью люди спали стоя или мокли в глинистом месиве. Когда было сухо — земля рассыпалась в пыль, и её приходилось вдыхать на каждом вдохе.

Работали они на дорогах, в полях, на постройках, таскали огромные камни к южным укреплениям. Без волов, без колесниц, без отдыха. Один воин мог вести колонну из пятидесяти рабов, и палка у него в руке делала больше, чем кнут. Били без причины — из скуки, от раздражения, чтобы напомнить, кто тут человек, а кто — нет. Те, кто пытался бежать, теряли ноги. В буквальном смысле.

Дети? Были. Много. Они были ничем — они не кричали, не играли. Только цеплялись за матерей и умирали чаще, чем взрослые. Женщин насиловали — сначала тайно, потом открыто. Одна беременная рабыня попыталась вскрыть себе живот острым камнем. Она не умерла — но воины, увидев её, поставили её показывать другим. На утро она всё же умерла.

На юге не было законов. Только приказ. Только голос старшего воина. «Он может», — это была формула, объяснявшая любую жестокость. Ни один суд не разбирал, сколько рабов пропало в ту или иную неделю. Ни один писец не считал их. Они были сырьём, а не народом.

Некоторые пели — старые песни своего рода, тихо, ночью, в полной тьме. За это тоже били. Особенно за это.

Хотя Земля Агха внешне процветала, это благополучие было хрупким, будто натянутая тетива. Поселения росли, дороги расширялись, рынки шумели под криками купцов и скрипом телег. Работорговцы, с кольцами на пальцах и животами, налитыми вином, устраивали пиры в честь новых караванов с юга. Даже мастера, работавшие в кузнях и мастерских, чувствовали дыхание достатка — платили им щедро, если дело касалось оружия и укреплений. Но под всей этой показной уверенностью чувствовалось напряжение. Будто камень, воткнутый в поток, задерживает воду лишь на время.

Особенно это чувствовали солдаты. Воины старой закалки, привыкшие сражаться, теперь всё чаще выполняли роль надсмотрщиков. Они ходили вдоль загонов с рабами, как пастухи, но без уважения к стаду. Это было… не то.

— Видел сегодня, как один из этих южных чуть не удрал, — сказал молодой воин, по прозвищу Капля. Он присел на корточки, у костра, ковыряя в земле ножом. — Прыгнул в реку, как угорь. Пока догнали — уже кровь пустил, воды глотнул.

— И что? — хмыкнул старший, с густой бородой, что седела по краям. Его звали Тир. Когда-то он командовал десятком в походе Клора на юг. — Нашёл, за что брезговать? Их теперь кормить не успеваем, а они мрут, будто листья осенью. Один туда, десять новых сюда.

— Не про это, — Капля бросил щепку в огонь. — Просто… скучно это. Грязно. Мы ж не за этим в армию шли. Не для того копья точили, чтобы за навозом следить. Чую — воняет уже даже сквозь металл.

— Ты думаешь, мне нравится? — Тир вздохнул и потёр лоб. — Знаешь, в чём разница между тем боем, что мы дали у Сухого ущелья, и этим рабским днём? Там ты знал, за что дерёшься. Там, если и пахло кровью — то хотя бы в бою, не от кнутов и гниющих пяток.

— А теперь? — Капля поднял глаза. — Теперь мы кто? Воины? Или сторожа у бойни?

Тир долго молчал. Смотрел, как языки огня облизывают чёрные головешки, будто ища в них что-то знакомое.

— Теперь… мы — камни в стене, — наконец сказал он. — Не гвозди, не копья. Просто камни. Стоим, пока кто-то выше не решит, что пора нас заменить. Или разрушить всё к дьяволу.