Рубиновая ведьма

7

Ясна

Наконец дверь распахивается. Первым выскакивает Сокол, за ним Бурый тащит девушку с татуировками. Она спотыкается, но Серый подхватывает ее под локоть. Григорий замыкает группу, держа наготове кинжал.

— По коням! — командует Сокол.

Я подвожу лошадей. Девушка дрожит, ее глаза расширены от страха. Красные узоры на ее руках кажутся почти черными в темноте.

— Давай ко мне. — Григорий одним движением закидывает ее в седло перед собой.

Сокол взлетает на своего коня, несмотря на связанные руки. Бурый и Серый тоже запрыгивают в седла.

— Уходим! — Сокол пришпоривает коня.

— Я бы не спешил на вашем месте. — доносится голос из темноты, и черная фигура выходит навстречу.

Барут. Не смотря на то, что Григорий запер его в подвале, ему удалось как-то освободиться, и кажется, что сейчас он даже увереннее стоит на ногах, чем во время сражения с Григорием.

Пронзительный свист разрезает снежную ночь и я с ужасом замечаю, как из тени двора выходят с десяток фигур в темных одеждах.

— К нам вовремя приехало подкрепление. — довольно кивает подбородком в сторону охотников, отряда Черных Когтей чертожца.

Я поворачиваюсь из стороны в сторону, окидывая каждого из приближающихся воинов. Из заднего входа трактира начинают подтягиваться остальные. Банда Сокола, вместе с нами остается в значительном меньшинстве.

— Эй! Вы же искали наследника? А он здесь! — знакомый наглый голос мага выдает меня охотникам.

Я не успеваю дернуться, спрятаться, или хотя бы попытаться сбежать, как Сокол грубо хватает меня и усаживает на свою лошадь. То, что его руки связаны, не мешает ему вертеть мной как ему только захочется.

— Подонок! — успеваю прошипеть я.

Я задыхаюсь от возмущения, когда Сокол прижимает меня к себе. Светящаяся веревка оказывается перекинутой через голову и натянутая на мою талию. Его связанные руки держат поводья по обе стороны от меня, фактически запирая в клетке. Лошадь несется галопом, каждый удар копыт отдается болью, обидой и чувством предательства во всем теле.

— Пусти! — кричу я, но ветер уносит мои слова.

Его грудь твердая как камень, и как бы я ни пыталась отстраниться, тряска заставляет меня прижиматься к нему еще крепче. Щеки горят от стыда и злости. Предатель! Как я могла поверить разбойнику? Да еще и опять! Почему я сразу не научилась? Я готова сгореть изнутри от осознания собственной глупости.

Позади слышатся крики погони. Сокол резко сворачивает в чащу, ветки хлещут по лицу. Я зажмуриваюсь, вцепившись в гриву лошади. Его дыхание обжигает мне шею, когда он наклоняется, уходя от низкой ветки.

— Держись крепче, сладенькая. — шепчет он, и мы срываемся вниз по крутому склону.

У меня с губ срывается визг. Сердце замирает от страха, но я продолжаю ощущать надежные руки, удерживающие меня, и твердые бедра, сжимающие меня в своих тисках.

Лошадь каким-то чудом не ломает ноги на скользком спуске. Внизу — замерзшее русло реки, и мы летим по льду, оставляя погоню далеко позади.

Только когда стихают последние крики преследователей, я позволяю себе выдохнуть. Как бы я ни злилась на Сокола, его маневр спас остальных — увел погоню за собой, и надеюсь, дал им шанс скрыться. Я убеждаю себя в том, что Григорий успеет увезти девушку с татуировками в безопасное место.

Но легче от этого не становится. Каждое прикосновение к Соколу заставляет меня внутренне содрогаться — от гнева, от унижения, от того, как небрежно он обращается со мной. Я — дочь Чертожца, а не какая-нибудь деревенская девка!

Предатель.

— Может, хоть теперь ты меня отпустишь? — фыркаю я.

— Тебе так не терпится пройтись пешком? До Черновска еще далеко. Замерзнешь. А вдвоем мы можем отлично провести время. — он опускает лицо в мои волосы, шумно втягивая воздух и блаженно вздыхая. Волна мурашек, пробежавших по телу из-за этого жеста, заставляет меня дёрнуться.

— Как ты…

— Смеешь? — заканчивает он вместо меня. — Мне просто захотелось понюхать еще раз, как пахнет дочь Чертожца.

Ах, так значит, это даже не первый раз!

— Нахал!

— Звучит как комплимент.

Я одергиваю себя от острого желания взбрыкнуть, толкнуться и спуститься на землю, потому что, как бы то ни было, спиной я ощущаю теплоту его тела. Без телесного контакта мы попросту превратимся в ледышки.

— Как мы теперь вернемся к остальным? —не без нотки яда спрашиваю я, ведь до сих пор его план закончился поражением, да еще и раскрытием того, что я - дочь чертожца.

— Не переживай. У меня есть и на это план.

— Может, поделишься? — хмыкаю я, еле удерживая себя от того, чтобы выругаться, как только слышала в военных лагерях отца.

— Бурый и остальные будут ждать нас на переправе. — спокойно поясняет Сокол, как будто у него уже все схвачено, и даже прибытие дополнительного отряда тоже было частью его плана.

— На какой?

— По Туманной реке.

— Ты имеешь в виду заброшенную пристань? — мои брови ползут вверх.

— Ага.

Про Туманную реку говорят разное, рассказами о страшном змее пугают маленьких детей, чтобы те не совались на берег. Я не знаю правда это или нет, но невольно по коже пробегает холодок.

Я достаю из за пазухи карту. В свете луны сложно рассмотреть, но я столько раз ее изучала, что темнота мне не помеха. Я вижу основные линии, и вспоминаю где именно располагается эта заброшенная переправа, а еще, куда ведет река. И ведет она в сторону Мавридии. Мне нет смысла плыть вниз по ней, если я планирую попасть в Черновск, да еще и в скором времени, чтобы успеть на съезд племен.

— Ты… Собираешься скрыться из Черногорья? — констатирую я. — Ты бежишь.

— Догадалась. Хочешь со мной, сладенькая?

— Даже не надейся! Мне нужно в Черновск.

— Что ты там забыла? После того, как тебя собирались похитить люди чертожца? — В его голосе сквозит непонимание, и задор свободы.

— Я ищу свою сестру. К слову, люди с красными татуировками на руках — моя единственная зацепка. Поэтому мне нужна была девушка. А в Черновске совсем скоро съезд племен, среди которых будут и карси… — Я погружаюсь в свой рассказ, впервые ощущая, что меня слушают без осуждения и понимают, хотя где-то в глубине разума, я все же сопротивляюсь своему желанию открыться человеку, не раз предавшему меня. Почему он так легко внушает мне доверие? Я как будто моментально забываю о том, что он сделал.