Руины Рюдо

Пролог

Пролог. 16ХХ год.

История о мире, что пронизан тайнами и загадками. О мире, где правда скрыта за плотной завесой лжи и иллюзий...

Они стояли в море, как кости древнего великана — шестнадцать метров красного дерева, вросшего в камень и песок за сотни лет до того, как люди научились считать время. Тории*. Граница между миром живых и тем, что ждало за чертой. Вода у их основания была чёрной, но не от глубины, от того, что дневной свет боялся сюда заглядывать.

Волны бились о столбы, но не достигали цели. За метр до дерева они разбивались о невидимую стену и откатывались назад, шипя как раненые звери. Вековая магия, которую плели ещё те, кто помнил голос Аматэрасу. Бог луны безжалостно пытался их сломить.

И под его немыслемой силой, барьер все же начал ослабевать.

Трещины бежали по его поверхности, как паутина: тонкие, едва заметные, но с каждым ударом становясь всё глубже. Воздух над вратами дрожал. Пахло чем-то горелым, будто само небо готовилось загореться. Молнии разбивались о невидимую стену, но удар не ослабевал. Напротив, каждый удар лишь набирал больше размаха. Ведь над вратами навис сам Цукиеме.

Верхняя часть его тела была открыта — бледная кожа, под которой проступали тёмные вены, тянущиеся к сердцу. Низ был покрыт множеством слоёв белой и тёмно-синей ткани, тяжёлой, как намокший саван. Кожа от кистей до локтей угольная, будто он совал руки в самое сердце огня и вытаскивал их лишь обуглив их до самых костей. Остальные части тела так же имели пепельный оттенок.

Длинные волнистые волосы цвета серебра струились на ветру. На лбу пометка в виде перевернутого полумесяца, вдавленная в кожу, будто кто-то выжег ее каленым железом. Сзади от пояса тянулся длинный хвост — не человеческий, змеиный, покрытый той же угольной чешуей, что и руки. Раскинув руки, он распахнул глаза. Они вспыхнули лунным светом.

— Даже после своей смерти ты не даёшь мне покоя, сестра! — прорычал лунный бог, не сбавляя ритма ударов.

Очередные молнии прогремели в этом полумраке. С каждым разом удары становились будто громче.

— Я продолжаю чувствовать твое присутствие, но почему не могу его определить? — Цукиёме на мгновение отвлекся от ударов по Ториям и огляделся. — Ты точно здесь…

Он замер. Прислушался к чему-то, чего не могли слышать простые смертные.

— Прячешься? — его голос стал тише, но от этого только страшнее. — Жалкое зрелище, Аматэрасу. Богиня солнца – а прячется в тени, как крыса.

Никто не ответил.

***

Вне видимости Цукиеми, в глубине леса находилась одна пещера. Её вход зарос колючим кустарником, а скала над ним нависала так низко, что даже в полдень солнце сюда не заглядывало. Но главное — стены внутри были не голыми. Их покрывали сотни бумажных оберегов. Белые и красные полосы с начертанными иероглифами тянулись от входа в самый тёмный угол, свисая с острых камней, обматывали все выступы. Вместе они создавали тишину, которую не мог пробить даже Бог.

Внутри этой тишины наложница императора рожала его первенцев.

Она лежала на шкурах, брошенных прямо на холодный камень. Кимоно разодрано, а волосы слиплись от пота. Лицо белое, от частых вдохов и слабости тела. Ее глаза янтарные, почти светящиеся даже через боль смотрели ясно. Слишком ясно для той, кто теряла силы с каждой минутой.

— Не могу... — прошептала она.

Рядом на коленях стояла ее помощница. Руки ее были в крови по локоть, но не дрожали. Она приняла уже не одного ребёнка на своём веку. но в таких условиях в первые.

— Я вижу голову, Госпожа. Ещё немного.

Наложница прикусила губы до крови. Она не кричала, ведь такой возможности попросту не было. Обереги хоть и скрывали их присутствие, но это не гарантировало полной защиты.

Когда Цукиёме снова ударил по вратам, первый младенец наконец закричал на руках помощницы.

В пещере не услышали ни грома, ни треска барьера. Только тонкий, требовательный плач девочки, которая только что вошла в этот мир и уже требовала права быть услышанной.

— Девочка, — выдохнула служанка.

Она не успела положить ребенка на шкуры, как наложница дернулась, зашипела: второй ждать не будет.

— Госпожа, еще… - судорожно прошептала служанка.

Она чувствовала, как тело перестает слушаться: мышцы дрожат, а веки тяжелеют. Ещё немного и она просто провалится в темноту, из которой уже не получится вынырнуть.

Богиня, спаси моих детей… — думала она про себя, даже не надеясь на ответ. Боги давно отвернулись от этого мира.

Но ответ пришёл.

Не голосом — теплом. Оно разлилось по груди, спустилось в низ живота, расслабило мышцы, которые секунду назад готовы были разорваться от боли. Схватка ослабла. Не ушла, просто стала терпимой. Будто кто-то огромный и очень добрый взял её за руку и сказал: «Ты справишься».

Наложница открыла глаза. Сквозь пелену слез и пота она увидела, как бумажные обереги на стенах зашевелились — не от ветра, от чужого присутствия. Того, кто вошел в пещеру, не нарушая защиты. Того, кто был здесь всегда, просто прятался слишком глубоко, чтобы его можно было почувствовать.

Аматэрасу.

Ни тело, ни голос ее был не нужен. Хватало той частички, которая всегда была в госпоже. Искра, что зажглась изнутри. Наложница поняла все. Впитала кожей, костями и каждой собственной клеткой.

Она знала, что должна сделать.

— Не найдёшь, — прошептала она, и в уголках губ дрогнула горькая усмешка. — Я спрячу их так, что ты будешь искать вечность…

Она потянулась и взяла второго ребёнка из рук Ханако, который уже не плакал, а смотрел на нее широко раскрытыми глазами.

— Мальчик, — вздохнула служанка. — Здоровый.

— Да, он будет сильным.— ответила наложница. — Она тоже, но по-другому.

Она прижала детей к груди и закрыла глаза. Стараясь запомнить их аромат и тепло.