Руины Тиррэн Рина. От смерти до смерти

Глава IV. Как яд

47 день элэйнана 1069 года от Серой Войны; Замок Лиррэ, Лэсвэт, Странный Мир

  Вечером Сильвестр так и не вернулся. После ухода Илвы Серафима, как ни старалась, всё же не нашла в себе сил не то что сходить к Элин, но даже просто выйти из комнаты. Воспоминания накатили удушающей тёмной бурей, она барахталась в них, словно в штормовом море, с трудом выныривая на поверхность, и каждый раз проваливаясь под толщу воды всё глубже и глубже. Пока не захлебнулась.

  Лэйер, разбередившая своими вопросами едва начавшие заживать раны, помочь не пыталась.

  На самом деле, такого прорыва эмоций Серафима ожидала от себя куда раньше — ещё тогда, когда очнулась в своей комнате, и поняла, что всё помнит. Но тогда пришёл Тамерзар…

  О Тамерзаре она тоже старательно не думала, но Лэйер, вездесущая Лэйер добралась и до него, вывернула наизнанку все её чувства. Да, она действительно смотрела на него, думала о нём — так, как никогда не думала о Весте. Но развивать эти мысли, разбираться в себе самой, по сотому разу вспоминая чужие улыбки и взгляды? Увольте. Серафима не была дурой — по крайней мере, не в этом вопросе. Она понимала, на что может рассчитывать, а на что — нет.

  Но всё же Советник Тёмного Короля, сумевший стать кем-то большим, нежели просто наставником, приходил к ней во сны, прожигал цепкими, холодными глазами древнего змея, и иногда ей чудилось за этим холодом тепло — слабый огонёк привязанности к неудачливой ученице.

  И Серафима слишком уважала Тамерзара, чтобы переносить этот огонёк из снов в действительность. Что она могла дать ему? Только своё уважение — если, конечно, ему, невыносимо древнему и могущественному, не плевать на уважение какой-то девчонки, — свою преданность, свою готовность идти на всё, подчиняться каждому слову — не потому что он правая рука Короля, а потому что это единственно верно. А ещё — провести между ним и собой чёткую, острую черту.

  Могла бы только эта черта прогнать сны…

  Проблемы были, конечно, не только из-за Тамерзара — Лэйер вновь оказалась права. Серафима боялась, до одури боялась признаться себе в том, кто она на самом деле. Она говорила Миру: «Да, я тёмная». Она рассказывала Ингмару о своей Госпоже, но… Внутри билось что-то неистовое, сильное, кричащее: «Признаешь, что тёмная — порвёшь последнюю связь с Замком. С братом. С сестрой. С Сильвестром. Со своим первым, самым первым учителем… С миром, где прошло твоё детство, где солнечный свет пляшет в лиловых витражах, где вверх вздымаются белые башни и каменные дома с рыжими крышами, где светятся участием синие глаза драконьего мага, где играет зелёными шторами ветер и сверкают золотом лепестки башенных часов. Где ты была счастлива. Где у тебя была семья, был друг, был свет, было будущее».

  Казалось, что было. Будущего не было ни у кого из тех, кто находился сейчас в Замке Лиррэ. И не будет, если они останутся здесь.

  Так говорила рациональная часть Серафимы. Та взвешенная, твёрдая часть, что была готова идти до конца, что могла идти до конца, что недрогнувшей рукой сжала бы один из драконьих клинков, прежде чем вонзить его в чужое сердце.

  Другая же часть…

  Не сказать, что Серафима рыдала навзрыд и билась головой о стены, как могла бы сделать та же Элин. Глупо отрицать, что ей не хотелось — забыться, «порыдать в подушку от ощущения собственной никчёмности», как сказала Лэйер. Хотелось. Вот только Серафима прекрасно понимала, что она не одна в этом Замке, что её могут услышать… Не тратить же купол тишины на бесполезные слёзы, от которых не станет легче.

  Поэтому… истерика была, но тихая, молчаливая, контролируемая. Почти безопасная.

  По крайней мере до того момента, как Серафима забралась прямо в одежде в кровать и накрылась одеялом с головой. Плотная тяжёлая ткань почти не пропускала свет. Она словно вновь лежала в той темноте, полной сырости, холода, тишины, словно снова всё повторялось, снова и снова, и снова некому было её защитить… Хотя, некому защитить её и сейчас. Сильвестра нет рядом, да и подло пользоваться его добротой после всего, что она натворила.

  Спасти себя может только она сама. Сильвестра нет, а Тамерзар не добрый волшебник, что вытащит её отсюда по мановению волшебной палочки, закутает в мягкий плед и скажет, что всё будет хорошо. Он вытащит. Но не сейчас и так, как будет нужно ему. Он как никто другой умел извлекать выгоду для Совета даже в таких ситуациях. Глупых, отчаянных, топящих… Её топящих. Ему нет особого дела, будем честны.

  Нет, возможно и есть — зачем зря упиваться собственной ненужностью. Он всегда заботится о тёмных, пусть эта забота и выглядит порой чудовищной.

  Она не имеет права злиться. Она должна быть благодарной.

  Темнота обволакивала, обостряла все чувства, душила, не давая издать не звука. Это было к лучшему, всё, что ни было, было к лучшему. Так говорила мама, пока не сгорела в том пожаре, случившемся из-за Сильвестра. Глупо было винить его в нём, он и так сделал всё, что смог для её семьи, если бы не он, то она не была бы сейчас опять жива. Опять жива. Истерический смешок всё же вырвался изо рта Серафимы, и она поспешила уткнуться лицом в подушку.

  Что делать с тобой, Сильвестр? Лучше бы и не спасал ты никого, всем бы было легче. Поверишь ли ты не такой уж светлой девочке, к которой так неосмотрительно привязался или сдашь её своему наставнику?

  И, повинуясь воспоминанию, по спине Серафимы пробежали чужие пальцы, а над ухом раздалось негромкое: «Кто такие тёмные? Я буду вынужден принять жёсткие меры…».

  Она скинула одеяло и рывком села. Сердце вновь билось где-то в глотке, голова шла кругом, к горлу подкатывал ком. Серафима вылезла из кровати и на ощупь двинулась к ванной. Там она с трудом нащупала на кране гравировку рун, активировавших чары, и, особо не задумываясь, сунула голову под струю. Вода была настолько ледяной, что тело мгновенно покрылось мурашками. Заломило зубы, но темнота и паника начали отступать.