Рука Бога

Рука Бога

– Они называют это рукою Бога, – Смерть возникает за моим плечом без всякого спроса и предупреждения, как и всегда. Наверное, ей положено такой быть, чтобы люди не очень-то пугались. Они и без того всю жизнь живут в страхе – перед нею, перед отчётом, перед врачом, начальником, женой и чёрт знает чем ещё.

– Что «это»? – Я знаю о чём она говорит, но у меня мало собеседников, а уж тем более тех, с кем и правда хочется поговорить, и, что важнее, можно поговорить. Я тоже боюсь. Не разговора, нет. И не собеседника. Я боюсь, что меня услышат те, кто слышать не должен, а уж тем более – понимать. Понять – это почти простить. А там, где прощение, там конец мироздания в том виде, в каком оно есть сегодня.

– Всё это, – она поводит костлявой рукой, скрытой в широком рукаве потёртого плаща, – весь мир. Горы, реки, деревья, животных…они говорят, что всё от руки Бога.

Молчу, пытаясь понять что же я всё-таки чувствую. Не могу. Ничего не ловится, не угадывается определённого, точно множество линий-паутинок есть, а конкретной нет.

– Пусть называют, – ленивый ответ лучше молчания.

Смерть качает головой – не ожидала, ох, не ожидала. Но ничего – разочаровывать чужие ожидания – это мой личный знак. Никто не делает этого лучше меня.

– Тебе что, не обидно? – она всё же спрашивает, хотя я бы молчал на её месте. Зачем слова, когда они уже пустые, когда время слов прошло, и живёт для одних людей? В самом начале было слово, и слово это – Бог, а потом слов стало так много, что в них не стало Бога. Так к чему?

– Обида – это что-то от тоски, – Смерть явно недовольна моим ответом, но молчит. Что ж, в некотором роде она тоже – разочарование. Я слышал людские сказки о том, какая она. Одни говорят, что Смерть – это бесконечный ужас и пустота, другие – что это покой, а третьи утверждают, что это – справедливость.

Но настоящая Смерть – это одновременно нечто большее, чем всё сказанное и нечто меньшее. Это ничто. Нет ужаса, нет пустота, нет покоя и нет справедливости. Ничего нет. Бога тоже. Это потом, для душ, а на этапе Смерти – ничего, и она никого, кроме меня, пожалуй, и не видела…

Кроме смертных, конечно.

– А тоска от людского, – кивает Смерть, – но разве в нас нет тоски? Разве тебе не грустно? Не тоскливо?

Мне? Я пожимаю плечами. У меня забот полны руки – нужно всюду успеть, переговорить с теми, с кем нужно да отмолчаться там, где того требует ситуация; подписать здесь и раскритиковать поданные документы там; наблюдать, сдерживать, проявляться, быть многоликим, но не иметь чёткого облика, быть…

– Это другая тоска, – я отвечаю полуправду, ту самую, в которой живу столько, сколько себя помню. Полуправда в мыслях, двоякое толкование мною же сказанных слов. Полуложь-полуобман. Полуявь-полусон. Это я. – Тоска, о которой ты говоришь, людская. Она, если хочешь, зелёная. Она смешана с завистью, потому что жизнь смертных ограничена…уж прости, тобою. И ещё кучей факторов, которые они не успевают одолеть, ох, опять же, прости, тобою.

– Не прощу, – цедит Смерть, но, конечно, не от зла. У неё нет такого чувства и она усиленно изображает его.

– Не прощай, это, в некотором роде, классика в отношении меня, – я пытаюсь шутить, но та самая тоска, о которой говорит Смерть, шевелится внутри, вздыхает, я смягчаюсь: – моя тоска другая. Она белая.

Белая и беспощадная. В ней нет зависти. И в ней нет оттенка, потому что любой оттенок – это путь назад, путь обратно. А у меня никогда не было пути назад, ещё задолго до того, как я свёл столь странное знакомство со Смертью, столь близкое и отдалённо напоминающее дружбу, если мы были бы людьми и были бы ограничены зелёной тоской. Но мы оба в белой. Впрочем, у Смерти нет даже белого. У неё не было начала, не было истока. Она появилась сразу, как точка. Единственная и верная.

– Белая-белая…– Смерть смотрит на меня пустотой. Я не пугаюсь её сверкающих никчёмной краснотой одного большого Ничто глаз, единственных просветов в капюшоне. – Знаешь, я думала, могу ли я…помочь?

Она, кажется, сама робеет от того, что сказала. Смущается, хотя и нет у неё лица в привычном понимании, я всё равно чувствую – её «лицо» изменилось, она робеет и удивлена своей смелости.

Я мог бы засмеяться, но я не смеюсь. Смех – это тоже людское изобретение, которое было нагло отнято бессмертными. Первый смех был полон чистой радости. Но мы исказили, извратили его, и, стыдясь того, что сделали, добавили свои оттенки в смех, породив насмешки и смешки, разбавляя чистоту радости.

Я мог бы засмеяться, но не стал.

– Не получится, – остаётся только отозваться собственным сожалением и тяжестью. Плохо скрытой даже от самого себя тяжестью. Кажется, когда-то я обещал себе, что никогда ни о чём не пожалею, что никогда не буду чувствовать тяжести за свои поступки и мысли. Время идёт. Беспощадное время, и сожаление – это всё, что держит меня за него. – Это, собственно, самая верная – рука Бога.

Смерть вздрагивает. Не от холода моих слов, не от насмешки, нет. От того, что я честен. Не моя то воля, не моя. А будь моя? Что бы я сделал?

– Рука, которая не может дотянуться всюду, – ей приходят те же мысли, – если ты только попросил бы…

– А тебе зачем? – интересуюсь с ленивым смешком. Теперь можно. Сейчас разговор уходит от меня, переходит на неё, сейчас это уже вопросы к ней.

Смерть молчит. Или думает, или не хочет отвечать, или корит себя за излишнюю откровенность.

– Наверное, жалость, – наконец признаётся она. – Знаешь, все говорят, что мне не дано, но, похоже, лгут. Помнишь Его?

Я хочу пошутить, и поинтересоваться, кого именно среди «Его» она имеет в виду? Как-то так вышло, что и наша, и людская история замаскировала под этим замечательным определением слишком многих.

Но я не успеваю съехидничать. Образ того, о ком она говорит, приходит перед моим внутренним взором – она это умеет. Я не знал Назарея лично, приходил, конечно, посмотреть – шутка ли – сын Бога, а уходит в мучениях и страданиях, при этом совершенно без гнева – кому угодно станет интересно!