Рука и глаз

Эми

Не будем называть точное месторасположение города Кучильос на карте. Неважно, Колумбия это, Перу, Чили или Мексика. Пусть будет страна под названием Рипария Рипария — Береговая Ласточка. Там стоял старый особняк. Раньше он принадлежал какому-то графу, пока всю местную знать не перестреляли. Потом дом пустовал. Несколько лет назад сюда пришел дон Марсело, бывший священник. Он покинул свою церковь и решил отдать жизнь искусству, так как сам был художником и скульптором. Вместе со своими друзьями он сделал здесь сквот. Теперь это было что-то среднее между коммуной художников и богадельней для обездоленных. Тут собрались люди с разных концов света, которые не имели средств на существование, но занимались искусством. Все вместе они вели здесь коллективное хозяйство, а также занимались различными видами творчества. Они жили как одна большая семья, и радостно принимали у себя новых братьев и сестер.
Одним из майских дней в восьмом часу вечера у порога этого дома появились Эми и Грег.
Эми, с ее темными спутанными волосами до плеч и в темных очках на пол-лица, была похожа на женщину, скрывающуюся от полиции. Впрочем, так оно и было. Неделю назад она убила человека. Ей был двадцать один год, и она приехала из Италии.
Компанию ей составлял француз по имени Грег, мастер по музыкальным инструментам. У Грега были длинные прямые волосы и борода, заплетенная в косичку. Короткая верхняя губа его обнажала неровный ряд зубов, по серому пятну на которых было видно, что он заядлый курильщик.
Они остановились возле ограды. Эми ногтем расколупывала царапину на своем чемодане, пока Грег выяснял что-то с парнем возле входа.
— Я Грег, а это моя подруга Эми, мы хотим присоединиться к вам. Она художница, а я изготовляю музыкальные инструменты, — сказал Грег, — Я старый друг дона Марсело. Я привез несколько новых индийских ситар.
Парень на входе, лет двадцати трех, высокий и с падающим на глаза каре волос, представился как Диего Бермудес. Он сообщил, что дона Марсело сейчас нет, но двери их дома всегда открыты гостям.
— Наш дом — это ваш дом, — сказал Диего, — Бьенвенидос.
Эми и Грег поднялись по лестнице и зашли внутрь. На стене в прихожей висела репродукция картины Джованни Беллини «Мадонна в лугах». Небо было ярко-зеленого цвета. Пока парни затаскивали чемоданы, Эми рассматривала картину. Небо было ядовито-зеленым, младенец был похож на выжившую жертву аборта.
— Какое кислотное небо, — задумчиво произнесла Эми с видом ценителя искусств.
— Да и младенец тоже кислотный, — вклеил Грег.
Диего провел их на второй этаж, затем по коридору. Попутно он называл имена тех, кто жил за каждой из дверей. С первого раза запомнить не получилось, но у них есть много времени, чтобы со всеми познакомиться.
Эми зашла в свою новую комнату. Комната была маленькая, с ободранными стенами. Там была небольшая железная кровать, шкаф и стол со стулом. Прикроватная тумба отсутствовала. Справа от стола был выход на небольшой балкон. Напротив стоял трехэтажный дом, увитый плющом. На веревках сушилось белье. Какая-то женщина возле дома кормила кошек.
С улицы доносились гитарные переборы и песня:
— «Они спускаются из Съерры Морены, милая моя. Пара черных глаз.»
Эми выкурила сигарету и легла на кровать. Потолок был высокий, пастельно-зеленая краска на стенах облезала в трещины. Эми отковырнула ее. Она всегда всё отковыривала.

За окном начало темнеть. Играл какой-то свистящий инструмент, похожий на флейту. Вместо гитары теперь был барабан. Музыка была то ли народной, то ли шаманской, Эми предположила что это что-то родное для коренного населения этих мест.
Перед ее глазами начали вставать картинки из киношных штампов с индейцами — какие-то жертвоприношения и пляски у огня. Она вспоминала свои детские игрища в индейцев. У нее была подруга Чечилия, которая больше всего любила играть роль жертвы. Эми не могла понять, что этом может быть захватывающего. Но, примерно как в рассказе про Тома Сойера с покраской забора, тот азарт, который выказывала Чечилия, когда они распределялись по местам — интриговал. Может быть, правда что-то было почетное в партии жертвы, или «дичи» и «туши», как они это называли? Эми в следующей игре тоже захотела быть «дичью». Но Чечилия никому на собиралась уступать свое место, и они подрались. Выиграла Чечилия и в который раз победоносно влезла на эшафот со связанными руками и завязанными глазами. Эшафотом служило деревянное сидение от качелей. А Эми пришлось опять прыгать и плясать вокруг нее с надоевшим тамбурином.

Эми лежала на кровати и пыталась проникнуться будоражащим чувством того, что сейчас перед ней открывается дверь в новый мир. Такой, о котором она когда-то мечтала. Но еще она чувствовала, что будто какой-то узел был завязан в ее груди, и он всегда то натягивается туже — так, что она не могла дышать, то ослабляется. Но не снимается никогда. Почему-то сейчас он снова затянулся туго, практически до скрипа.
Полным именем Эми было Аэмилия Кьябрера, она родилась в Риме. Там закончила школу и собиралась поступать в училище на медицинскую сестру. Но провалилась на экзаменах. Ей достался вопрос про строение человечкого сердца. Она не знала его. Вспомнила только из школьного курса биологии что-то с пятого на десятое, назвала левый желудочек — желудком. Закономерно не увидела своей фамилии в списке поступивших. После этого она решила, что медицина — это попросту не ее, а рождена она для искусства. Родители ее самоотверженно поддержали в этом. Они были готовы терпеть ее каприз, так сильно они любили ее. Теперь она решила стать художницей. Первое, что для этого ей было нужно — это жить отдельно. Так она заявила своим родителям. Мать Франческа и отец Батиста Кьябрера сняли для нее комнату в трехкомнатной квартире, и оплачивали ее, а также платили занятия на студии у известного художника. Каждый ее каприз был учтен и облизан, лишь бы доченька была счастлива. Она же ежедневно пьянствовала и прогуливала занятия, оправдывая себя тем, что все художники пьют. И во всем остальном, сомнительный моральный облик никогда не был для художника недостатком. Ее отец тоже был художником, но он никогда не пил и всю жизнь был верен жене и обожал дочь. И в результате никуда выше политических карикатур для газеты не продвинулся. Ни Эгона Шиле, ни Ренато Гуттузо из него не вышло. С Эми не должно быть так.
Квартиру с ней делила супружеская пара - Анъезе и Поллукс Эспозито. С ними Эми очень сдружилась, особенно с Анъезе. Поллукс был любящим и надежным, Аньезе — страстной и ветреной. Искра в их отношениях давно затухла. В соседнем доме, на ту беду, временно снимал жилье мастер по музыкальным инструментам галантный француз Грег. Он соблазнил Анъезе, а Эми помогала покрывать ей походы налево. «Я всегда поддерживаю все дурные намерения!» - таков был кокетливый лозунг Эми. Она полагала, что это гармоничный штришок в портрет великого художника. Потому что сама она тоже хотела изменять мужу, но у нее даже и парня никогда не было. Поэтому она вмешивалась в жизнь семьи Эспозито, считая своей миссией спасти Аньезе от томления в браке без любви.
Рисовать — это единственное, что у нее получалось еще с детства. Родители оплатили ей обучение на художественной студии у лучшего преподавателя живописи, и она подавала неплохие надежды. Она готовилась поступать в Римскую Академию изящных искусств. Но в том же году ее угораздило познакомиться с сицилийцем по имени Никостратто, который был капо одной из группировок Козы Ностры. Он торговал наркотиками и контролировал бордели. Около полугода он методично обрабатывал ее мозг, поливая околофилософской водичкой и угощая гашишом и кокаином. Аэмилия не любила его. Но ей нравилось это ощущение преступности и порочности их связи. Поэтому, несмотря на раздражение, которое он в ней вызывал, Эми продолжала встречи с ним. Так было, пока он не изнасиловал ее. Это пошатнуло ее и так подбитую атрибутикой богемного образа жизни психику. Ей взбрело в голову, то он специально ее накачивает, чтобы завербовать для своих каких-то мафиозных целей. Например, сделать ее проституткой и работать на мафию. Она тогда не знала, что он мафиозо, но всегда он казался ей мутным типом. Она решила его убить. Пришла к нему с ножом, но оценила расстановку сил и не стала наносить удар. Никостратто с деланой теплотой предложил ей пойти на мировую, и она даже устыдилась своих преступных поползновений. В ту ночь он провожал ее до дома, и в какой-то подворотне к ним прицепилась шпана. Его избили, он валялся на дороге и не мог встать. Эми решила, что судьба подарила ей шанс осуществить задуманное, упразднив физическое неравенство. Она собрала всю свою злость, достала из сумки заготовленный нож и стала бить. Она зарезала Никостратто. Нож выбросила в Тибр.
Потом несколько дней ходила Раскольниковым. Ушла в настоящий запой. С ужасом ждала, когда газеты выйдут с сообщением «Абитуриентка академии изящных искусств заколола капо Козы Ностры».
Но полиция даже не стала распутывать это дело, списав убийство на междоусобные мафиозные разборки.
Но Эми поняла, что с таким грехом на душе не может больше жить, и ей нужно сбежать либо от себя, либо из города. Как раз в те числа выяснилось, что Грег уезжает из Рима, им нужно доставить музыкальные инструменты в Латинскую Америку. Эми ухватилась за это как за возможность покинуть страну, и напросилась с ним. Так она оказалась здесь.
От этих событий ее отделяла всего неделя с небольшим, но казалось что прошла целая вечность. Перелет через океан и постоянное забытие в алкоголе с короткими перерывами на муки совести состарили ее на десяток лет. Больше всего она боялась, что ее найдут и подвергнут правосудию. Грег заверял, что здесь ее искать точно не будут. Но она не могла не думать об этом и не знала, сможет ли она вообще восстановиться. Без снотворного в лошадиных дозах она не могла спать. И то, этой дозы хватало на два часа, после чего она просыпалась, и закидывалась еще одной огромной дозой, от которой обычный человек отрубался на целые сутки. Но она опять просыпалась через два часа.
В этот раз она снова приняла снотворное и заснула. Ей снилось, что она находится в зале суда. У Фемиды было лицо Чечилии, глаза перевязаны носовым платком. Она стояла на трибуне, на сиденье детских качелей, и улыбалась.