Руками не трогать, или как я стала богиней домашнего очага!

ГЛАВА 1: ПРОЛОГ К ХАОСУ

Фонарик вырывает из мрака груду теней. Ящики, стулья без ножек, свернутый ковер. Пыль лежит на всем пушистым серым саваном. Воздух спертый, пахнет затхлостью и забвением. Делаю шаг вглубь чердака, и под ногой проминается что-то мягкое. Труха.

Отвожу луч вправо. Свет скользит по стене и спотыкается о темный прямоугольник в углу. Сундук. Большой, неуклюжий, не как другие. Его бока покрыты не просто грязью, а чем-то вроде корки. Подхожу ближе, приседаю. Колени упираются в холодные доски, направляю луч прямо на крышку.

Резьба. Под наслоениями копоти и паутины проступает узор. Не геометричный, а живой — ветви, листья, переплетенные в сложный хоровод. Провожу пальцем по линии. Дерево под грязью твердое, шершавое, но ровное. Мастерская работа. Голова сама наклоняется ближе. Интерес — острая, забытая за сегодняшний день иголка — кольнула под ребра.

Вытираю ладонь о джинсы, из кармана куртки достаю скребок для краски. Маленький, стальной, всегда со мной. Приставляю к краю крышки, надавливаю. Корка отходит длинными сухими завитками. Движения становятся ритмичными, скребок поскрипывает. Пыль вздымается столбом, щекочет нос, лезет в глаза. Моргаю, отплевываюсь, но не останавливаюсь.

Чищу квадрат за квадратом. Под коркой — темное, благородное дерево. Орех или мореный дуб. Резьба оживает под лучом фонарика, каждый листок, каждый завиток становится четче. Дыхание само замедляется. В ушах только скрежет скребка и собственное сердцебиение. Мысли утихают. То густое и тяжелое, что сжало горло с утра, понемногу отпускает.

— Аккуратнее, Насть. Дерево живое. Его кожу не сдирают, его открывают.

Голос отца. Теплый, с хрипотцой. Я вижу его руки — широкие, в застарелых ссадинах, уверенно правящие рубанком. Запах стружки, острой, как цитрус. Я в его мастерской, мне десять, и я в восторге от этих волшебных завитков, что выходят из-под лезвия.

Скребок замирает в руке. Грудь сжимает не от боли, а от ностальгии, острой и сладкой.

— Опять твой хлам? Выбрось уже эту романтику! Реальный мир, Настя! Квартплата, отчеты, карьера!

Другой голос. Ровный, холодный, сегодняшний. Сергей в дверном проеме, уже с чемоданом. Его лицо не злое, просто усталое. Усталое от меня.

Стискиваю зубы. Впиваюсь скребком в оставшийся комок грязи, сдираю его одним яростным движением. Бросаю скребок, хватаю тряпку, сухую и жесткую. Тру ей по дереву, будто хочу стереть и этот голос, и эту усталость в его глазах. Пыль летит, дерево теплеет от трения. Уже лучше.

Достаю флакон. Масло для дерева, собственный состав — воск и сосновая смола. Откупориваю. Знакомый терпкий запах бьет в нос, перекрывает запах пыли. Наливаю немного прямо на крышку, растираю ладонью. Движения становятся шире, плавнее. Масло впитывается, дерево темнеет, проявляет глубину цвета, как мокрый камень. Тепло от ладони и трения смешивается, разливается по предплечью. Это хорошая боль. Боль от работы, которая что-то меняет.

Вожу круги, захватывая всю крышку. Вот и центральная розетка — сложный цветок в переплетении ветвей. Задерживаюсь на ней. Втираю масло тщательнее, по часовой стрелке, как учил отец. Мысль формируется сама, без слов, чистое намерение: «Вот видишь? Ты замечательный. Я тебя нашла. Теперь все будет хорошо.»

Полирую розетку краем тряпки до блеска. Палец скользит по гладкому дереву, наслаждаясь совершенством. Красота, даже запрятанная под вековой грязью, того стоит.

И дерево отвечает.

Тепло приходит не снаружи. Оно рождается внутри розетки и разливается наружу по всем линиям резьбы. Мягкое, пульсирующее, живое тепло. Я замираю, затаив дыхание. Свет фонарика на крышке меняется — золотистый оттенок становится глубже, насыщеннее, будто изнутри зажгли сотню крошечных свечей.

— Вот это да… — вырывается шепот.

Щелчок. Громкий, костяной. Замок на передней стенке сундука сам отскакивает, железная дужка падает на пол с глухим стуком.

Крышка приподнимается на сантиметр. Без моей помощи. Из щели бьет ровный, теплый, золотой свет. Он не слепит. Он манит, обволакивает лицо, как луч летнего солнца. Тянет к себе.

Инстинкт кричит: опасно! Отодвинься!

Руки не слушаются. Пальцы сами цепляются за теплый край крышки. Поднимаю ее. Полностью.

Под крышкой — не дно. Не старые вещи. Бездна. Абсолютно черная, бархатистая, без единой точки света, кроме тех, что струятся по краям и обвивают теперь мои запястья. Они щекочут кожу, тепло их проникает внутрь.

Пол уходит из-под ног. Резко, без предупреждения. Не падаю — проваливаюсь. Воздух вырывается из легких одним беззвучным криком. В уши врывается нарастающий гул, низкий, всезаполняющий, как звук гигантской турбины. Свет чердака, пыль, запах масла — все исчезает. Остается только падение. Вверх? Вниз? Неважно.

Последняя мысль — ироничная и четкая: «Ну что ж. Романтика, говорил он? Вот тебе и романтика, Серёж. Полный комплект с порталом в никуда.»

И смех, который так и не вырвался наружу, остался висеть где-то в груди.

Сознание возвращается волной. Сначала — холод. Пронизывающий, мокрый холод в спине, в затылке, в щеке, прижатой к чему-то твердому и неровному. Потом — звук. Собственное хриплое, прерывистое дыхание. И наконец — запах. Он бьет в нос, в горло, щекочет в глубине черепа. Тухлая рыба. Острая, едкая химия, как от сгоревшей проводки. И под этим — густой, теплый, тошнотворный запах мокрой собачьей шерсти.