Русал "Проклятие"

Пролог — «Свирель»

Море пахло иначе на закате.

Днём оно пахло солью и работой: рыбьей чешуёй, мокрыми канатами, гниющими водорослями на причале, от которых чихали все собаки в деревне. Утром — свежестью, от которой ломило зубы, как от ледяной воды, и хотелось нырнуть обратно под одеяло. Ночью — чем-то древним и тяжёлым, чем-то, у чего нет названия на человеческом языке и о чём старики предпочитали не говорить.

Но на закате море пахло обещанием.

Кайро не знал, кому принадлежит это обещание. Не знал, что именно оно сулит. Но каждый вечер, когда солнце касалось горизонта и вода вспыхивала так, будто кто-то разлил расплавленное золото от берега до края земли, он чувствовал: океан говорит с ним. Не словами. Скорее ощущением тяги, как будто невидимая рука мягко тянула его за грудину, туда, в глубину, в золото, в обещание.

Разумеется, он знал, что нормальные люди не разговаривают с океаном. Нормальные люди чинят сети, торгуются за цену на утренний улов и женятся на дочерях соседних рыбаков. Нормальные люди не сидят на камнях до темноты, играя на кривой свирели, и не вглядываются в воду так, будто ждут, что она ответит.

Но Кайро никогда и не утверждал, что он нормальный.

Ему был двадцать один год, и он не знал ничего, кроме моря.

Его руки, тёмные, загрубевшие от канатов и соли, умели латать сети, потрошить рыбу, вязать узлы, которые не развяжет никакой шторм. Его ноги, босые, с мозолями на подошвах от раскалённых камней причала, знали каждую тропинку от деревни до берега. Его глаза, карие, с золотистыми крапинками, которые он унаследовал от матери, умели находить косяки рыб по ряби на воде, читать погоду по цвету облаков, замечать прилив за полчаса до того, как он доберётся до порога.

Всему этому научил его отец, кряжистый, кривоногий человек, пропахший табаком и треской, который мог починить что угодно, от лодочного мотора до разбитого сердца (последнее — с помощью ухи и молчания).

Море, рыба, ветер, узлы — язык, который передавался от отца к сыну, как фамилия.

Но одному отец его не учил: музыке. И, может быть, если бы научил, всё сложилось бы иначе. Потому что именно музыка всё и начала.

Свирель Кайро сделал сам. Тростник, нож, три вечера у костра, два порезанных пальца и одно проклятие, которое он, к счастью, произнёс тихо, потому что бабка-знахарка жила через два дома и слышала всё, — и вот: семь дырок, неровных, прожжённых раскалённым гвоздём. Звук хриплый, как голос старика, который слишком долго молчал. Не то чтобы красивый. Скорее такой, от которого деревенские собаки задирали головы и подвывали, что, впрочем, Кайро предпочитал считать комплиментом.

Но звук был настоящий. Из тех звуков, которые не притворяются чем-то, чем не являются. И, как выяснилось, именно такие звуки слышны глубже всего.

Он играл каждый вечер. На камнях у воды, где берег обрывался и начиналась глубина. Ноги свешены вниз, солёные брызги долетали до щиколоток. Солнце впереди, на горизонте. Музыка из его рук. Ветер в волосах, которые он забывал стричь и собирал в хвост на затылке, откуда они тут же вырывались, как будто имели собственное мнение о причёсках.

Он играл и не знал, что его слушают.

Она появилась на третий вечер.

Точнее, не появилась. Это было бы слишком просто, слишком по-человечески: повернул голову, а там кто-то стоит. Нет. Она проявлялась медленно, осторожно, как проявляется изображение на фотобумаге, опущенной в раствор. Сначала намёк. Потом подозрение. Потом невозможность.

Сначала был отблеск. Мелькание чего-то под поверхностью, как будто крупная рыба прошла слишком близко к берегу. Кайро заметил и не обратил внимания. Рыба и есть рыба. Их тут было много. (Хотя, если бы он присмотрелся, он бы заметил, что ни одна рыба в этих водах не отливает бирюзовым. Но он не присмотрелся. Он играл.)

Потом всплеск. Тихий, осторожный, не похожий на удар хвоста по воде. Скорее как будто кто-то высунулся и тут же нырнул обратно, как ребёнок, заглядывающий в комнату, куда ему нельзя. Кайро опустил свирель и посмотрел.

Ничего. Только круги на воде, расходящиеся от одной точки, как от брошенного камня. Но камня никто не бросал.

Он поднял свирель и заиграл снова. У него не было причин волноваться, но компас на его шее, старый медный компас с разбитым стеклом, который вечно указывал не туда, едва заметно дрогнул. Кайро этого не почувствовал. Потом он будет вспоминать этот момент и думать: вот тогда. Тогда нужно было встать и уйти. Но он не ушёл. Он играл, и музыка лилась, и море слушало.

На четвёртый вечер он увидел глаза.

Они были на расстоянии пяти метров от берега, едва над поверхностью, как у крокодила: только лоб и глаза. Но не крокодильи. Боже, нет. Ничего крокодильего. Огромные. Бирюзовые, такого цвета, которого не бывает у живых существ на суше, только в тех снах, после которых просыпаешься с ощущением, что потерял что-то важное. С вертикальным зрачком, который расширялся и сужался, как у кошки. Они смотрели на него не с голодом хищника, не с равнодушием рыбы. С чем-то третьим. С чем-то, что Кайро, при всём своём рыбацком словаре, мог описать только одним словом.

Любопытство.

Он перестал играть. Свирель замерла у губ. Сердце, он чувствовал его отчётливо, как никогда в жизни, ударило раз, два, три, четыре. Глаза моргнули, медленно, снизу вверх, как у ящерицы, и исчезли. Ни всплеска, ни звука. Только тишина и круги на воде.

Кайро просидел на камнях до темноты. Звёзды высыпали все сразу, как будто кто-то опрокинул мешок, а он всё сидел и смотрел на воду. Когда луна поднялась и залила море серебром, он прошептал, чувствуя себя безумцем (а может, наоборот, впервые ощущая, что мир наконец стал осмысленным):

— Привет.

Море не ответило.

Но на следующий вечер глаза вернулись. Чуть ближе. Чуть дольше. И он мог бы поклясться, хотя поклялся бы только самому себе, в темноте, шёпотом, что в бирюзовой глубине этих глаз плескалось что-то похожее на улыбку.