Русалка и Рыбак

Русалка

***

Спасать тяжело. Рвать нежную чешую о прибрежные скалы, ломать ногти, пытаясь удержать скользкое, обмякшее тело над волнами, захлебываться чужим страхом и соленой пеной.

А вот топить... Топить невероятно легко.

Моя пещера спрятана так глубоко, что сюда едва достают солнечные лучи. Свет дают лишь фосфоресцирующие водоросли да россыпи кристаллов, растущих прямо из сводов грота. Пол устлан белым жемчугом. Для меня это просто мусор, царапающий хвост, когда я ложусь на дно. Но для принцев — это смысл жизни.

Я лениво провожу пальцем по гладкому белоснежному черепу, венчающему небольшую пирамиду у входа. Мой первый. Классический спасенный принц из тех глупых сказок, в которые я верила по юности.

Я вытащила его со дна во время шторма. Мои длинные волосы спутались, юная, нетронутая кожа была покрыта синяками, а обнаженная грудь тяжело вздымалась от усталости. Он кашлял водой, жадно целовал мои пальцы и шептал: моя спасительница, мой ангел морей, я никогда тебя не забуду!

И ведь не соврал. Не забыл.

Через месяц он вернулся на тот же берег. Не с кольцом и не с серенадами. Он приплыл на трех шхунах, с гарпунами, баграми и командой головорезов, вооруженных железными сетями. Оказалось, спасительница — это мило, но русалка, чьи слезы превращаются в жемчуг, а чешуя стоит больше, чем всё его королевство — это куда практичнее. Я помню его взгляд, когда он отдавал приказ стрелять. Никакой любви. Только холодный, алчный расчет.

Принцы так предсказуемы. Они видят красивую, беззащитную грудь, манящий изгиб хвоста, пухлые девичьи губы — и думают, что перед ними глупая рыбка. Они забывают, что под водой их тяжелые доспехи и безмерная жадность тянут на дно быстрее любого камня.

Я чуть поворачиваю череп своего первого принца, чтобы свет кристаллов падал на него ровнее. Теперь в его пустых глазницах спят стайки серебристых рыбок. По-моему, так он выглядит гораздо привлекательнее.

***

Вода под деревянными сваями старого пирса всегда пахнет дегтем, гниющей рыбой и чужими секретами. Я люблю плавать здесь, в густой зеленоватой тени, лениво покачивая хвостом и наблюдая за верхним миром сквозь щели в досках.

Люди забавные. Особенно когда думают, что их никто не видит.

Прямо надо мной, на нагретых солнцем досках, сидела пара. Совсем девчонка — румяная, пахнущая свежим хлебом и такой пронзительной, слепой влюбленностью, что от нее вода становилась приторной. И он. Очередной портовый красавчик с подвешенным языком. Он перебирал ее светлые косы и лил в уши такой сладкий сироп о вечной любви и домике у моря, что мне на дне захотелось зевнуть.

Я видела, как бегали его глаза, пока он клялся ей в верности. Видела, как он оценивающе скользнул взглядом по ногам проходившей мимо торговки.

Девчонка смотрела на него, как на совершенство. Мне стало ее жаль. Совсем немного — ровно настолько, чтобы решить развлечься.

В конце концов, я не злая. Я просто люблю ясность.

Дождавшись ночи, я вынырнула в безлюдной бухте. Превращение всегда неприятно — чешуя сохнет, рассыпаясь серебряной пылью, а вместо сильного, идеального хвоста появляются две непривычно слабые ноги. Украсть с веревки чье-то простенькое платье было делом пары минут.

Город встретил меня шумом прибрежных кафе и запахом жареного мяса. Найти моего «героя» оказалось до смешного просто. Он сидел в пабе, уже без своей невесты, зато с кружкой пива.

Мне не пришлось ничего делать. Я просто встала у стойки, откинув с лица влажные, пахнущие морем волосы, и посмотрела на него. Одного взгляда моих темных, неестественно глубоких глаз хватило, чтобы хваленая «вечная любовь» вылетела из его хмельной головы. Он подошел сам, распушив перья, словно портовый петух.

— Такая красавица и одна? — мурлыкнул он, придвигаясь непозволительно близко.

Я опустила ресницы, изображая смущение, и шепнула, что мне душно в этой таверне.

Мы вышли в темный переулок за лодочными сараями. Пока он, тяжело дыша, прижимал меня к пропахшей солью стене и торопливо шарил руками по шнуровке моего платья, я краем глаза следила за поворотом улицы. Я заранее заплатила медяк беспризорнику, чтобы тот сбегал к дому светлой девочки и передал: ее суженый в беде, срочно нужна помощь за лодочными сараями.

Услышав торопливый стук каблучков по брусчатке, я позволила юноше впиться в мои губы.

— Ах!.. — звонкий, полный боли вскрик разорвал тишину переулка.

Юноша отскочил от меня, как ошпаренный, тяжело дыша и вытирая рот. В начале переулка стояла его невеста. Что-то с шумом выпало из ее ослабевших рук. В ее расширенных глазах плескалось такое чистое, незамутненное горе, что мне на секунду стало скучно.

— Милая, это... это не то, что ты подумала! Она сама бросилась на меня! — тут же заблеял портовый Ромео, пятясь от меня, как от чумной.

Девчонка закрыла лицо руками и зарыдала так горько, что у нее затряслись плечи.

Я неторопливо поправила платье и, обойдя побледневшего парня, подошла к плачущей невесте.

— Не реви, дурочка, — мой голос прозвучал ровно и прохладно, как ночной прилив. — Лучше узнать это сейчас, глядя на меня. Чем через пять лет, когда ты будешь корячиться над грязными горшками с младенцем на руках, а он будет таскаться по портовым девкам. Скажи мне спасибо. И иди домой.

Я не стала дожидаться ответа. Развернулась и пошла в сторону пирса. Кожа уже неприятно чесалась, требуя соленой воды. Пожалуй, на сегодня благотворительности достаточно.

***

Я медленно провела ладонями по грубой ткани платья, сглаживая складки на бедрах, словно стряхивая с себя липкую, приторную пыль чужой драмы. Всхлипывания девчонки и жалкий лепет юноши остались позади, впитавшись в сырую кирпичную кладку переулка.

Кожа отчаянно стягивала. Человеческое тело казалось неуклюжим и сухим. Я шла к самому дальнему, темному краю пирса, туда, где вода с глухим чавканьем билась о гнилые сваи.