Русалки пленных не берут

Глава первая. О сёстрах, женихах и свадьбах

Главное, чтобы, празднуя тридцатую годовщину свадьбы, невеста не осознала, что если бы убила мужа ещё тогда, сегодня она была бы уже свободна.

Народная мудрость

Платье, разложенное на моей кровати, было свадебным. Не из шёлка и не из атласа, без вышитого водными лилиями шлейфа, без интригующего выреза на груди, к тому же чёрное, и между тем, я точно знала для чего предназначался этот наряд. Точнее – для кого. Для Кики Уилинне, дочери беглой монашки и опального шпиона, последней водяной ведьмы в своём роду.

Не то чтобы я верила, будто меня сия чаша минует… Наоборот, знала, что это обязательно случится, но всё равно, увидев платье на своей кровати в ужасе застыла, словно передо мной не наряд невесты лежал, а свернувшаяся клубком болотная гадюка.

Я непроизвольно попятилась, запоздало понимая, почему вечерний чай казался горьким, и хватаясь за крохи стремительно засыпающей магии попыталась выжечь из своей крови полынный отвар, но за спиной раздался тихий шорох, а затем кто-то невидимый – не иначе, как сестра Керенса, только у неё в монастыре вместо кулаков были пудовые гири, – отправил меня в царство грёз, хорошенько тюкнув по затылку.

Очнулась я на рассвете от скрипа двери и мрачно уставилась на ножку собственной кровати, не сразу сообразив, что лежу на полу. Тело по-прежнему меня не слушалось, но, к счастью, голова была повёрнута так, что я могла видеть тех, кто за мной пришёл.

Первой вошла сестра Фэйт – иссохшая от жёлчи и собственного яда немолодая уже русалка. За нею – с торжественной рожей сестра Хоуп, которую за паршивый характер и сизую бородавку на крупном носу все называли просто Кикиморой. И замыкала шествие та самая сестра Керенса – дородная баба из простаков*.

В другое время и в другом месте я и в самом деле могла бы назвать этих женщин сёстрами, но сейчас я так люто их ненавидела, что самой от этой ненависти становилось тошно… Живой магии не нравится ненависть, она от неё затухает.

Пользуясь моей временной невменяемостью, сёстры, словно на куклу, надели на меня траурное свадебное платье, связали руки верёвкой из вербены и принялись решительно расплетать косы, из-за чего сердце моё провалилось куда-то в желудок и там рассыпалось, по ощущениям, на миллион угольков.

– Я ножницы забыла, – пробасила сестра Керенса, а Кикимора Хоуп шикнула на неё не хуже шипящей гадюки и всего несколькими словами вернула моё сердце на место.

– Дура! – выругалась она. – С ума сошла?! Ножницы… И чем ты только слушала…

– Мать-настоятельница велела лаванду в косы вплести, – скорбно, словно в комнате лежал покойник, напомнила сестра Хоуп, а затем положила на стол холщовый мешочек. – Вот. Из моих личных запасов.

– Спасибо, сестра, – поблагодарила Кикимора, а я сглотнула и зажмурилась.

Некоторых моих товарок по несчастью из монастыря вывозили обритыми на лысо, а мне, стало быть, в хозяева – Пардон! В мужья! – судьба уготовила сильного мага. Значит, есть шанс. Если у русалки не забрали волосы, которых с рождения не касалось калёное железо, удержать её в клетке не сможет ни один мужчина.

А женщины русалок не покупают. Так уж повелось.

...Закончив вплетать в мои волосы лаванду, Кикимора подала знак Керенсе, и та легко – словно я вообще ничего не весила – взвалила меня себе на плечо. Пожалуй, к этой бабе я даже не испытывала ненависти. За что мне её ненавидеть? За то, что она продалась в монастырь, пытаясь уйти от нищеты и голода? Её можно понять. В деревне, из которой она родом, по нужде ходят в выгребную яму, а в окнах богатых домов вместо стёкол бычий пузырь. В бедных же домах и вовсе нет окон. И круглый год солнце.

И мухи.

Дети пухнут от голода, старики накладывают на себя руки, чтобы избавить семью от лишнего рта… Впрочем, до старости в деревнях Живой степи мало кто доживал.

Нет, сестра Керенса не заслуживала моей ненависти. А вот Фэйт и Хоуп – весьма. Они, в отличие от простячки, в монастырь попали не по доброй воле, а примерно так же, как и я. И здесь уже на ходу переобулись, остригли волосы да позволили себя взнуздать, чтобы до конца своих дней славить Великого Хана, истинного властителя Живых степей.

О, духи! Если бы я могла пошевелить хотя бы пальцем, я бы точно отказалась от собственной магии, лишь бы проклясть этих недосестёр и их мать-настоятельницу Белчеру в придачу.. Но яд всё ещё гулял в моей крови, поэтому единственное, на что я была способна – это смотреть на окружающих с ненавистью и жалеть о том, что не умею убивать взглядом, как Мать всего сущего, чьим именем меня нарекли в тот день, когда во мне проснулась магия.

У русалок много имён.

Самое первое нам даёт мать в день зачатия. Второе получаем от неё же в миг появления на свет.

Священным – третьим именем дочь нарекает отец.

Четвёртое мы преобретаем с пробуждением магии.

Пятое должен придумать лучший друг. И последнее – любимый.

Шестью именами мало кто из русалок может похвастать. У меня пока было четыре, но священник в молитвенном доме, как и остальные обитатели монастыря, знал лишь одно. Он дождался, пока сестра Керенса прислонит меня к одной из колонн и, стыдливо пряча от меня глаза, пробормотал:

– Властью, данной мне духами, богами и Великим Ханом, объявляю уну* Кристину Уилинне, присутствующую здесь, и хея Эвана Мэйтлэнда… – Мой смех прорвался даже сквозь липкую ленту, которой мне заклеили рот, когда я услышала имя своего будующего мужа. Всё дело в том, что в переводе с древне-бревильского Эван означает «добрый», а Мэйтлэнд – «злой». Интересно, известно ли было древнее значение этих слов родителям моего жениха… – … мужем и женой.