Русалочьи сны, или Наречённая плакучей ивы

Глава вторая. Выбор

1

Поначалу Лада даже не думала отказываться от жениха, кого выбрало сердце. Раз бабу Хрисю прислали увещевать непокорную, значит, зачем-то понадобилось её согласие, стало быть, отец Дионисий с Богданкой уже добрались до барина и попросили о милости. Барин, Мирон Велимирович, перед которым трепетала вся округа, был крут в гневе, но Бога боялся. Пожертвовал на местный храм за все года столько же, сколько стоила вся деревня Красные Ветрила.

Священнику богобоязненный перечить не посмеет, отец Дионисий почитался местными чуть ли не святым, если бы не грозил за то грехом лицемерия и карами небесными на головы тех, кто не понимает закон Божий не из заблуждения, а по льстивой надобности. Суровый был отец Дионисий, хотя скоро, он сам так говорил, призовёт его Отец Небесный.

И всё же пока не призвал Ладе и Богдану на радость. Его покойная супружница не зря матери Лады пообещала, что обвенчают дочь в свой час в той самой церкви, где и крестили. Лада почему-то не любила бывать в храме, неуютно ей там становилось, зябко, образы со стен смотрят осуждающе, вот того и гляди пальчиками погрозят, так в детстве казалось. А после в девичью пору стало мерещиться, что святые и даже Богородица смотрят на неё печально, будто нет спасения заблудшей душе.

Лада пробовала молиться, желая доверить решение своего вопроса высшим силам, но сама чувствовала: за словами — пустота. Когда прошло достаточно времени, чтобы баба Хрися вернулась, в замке повернулся ключ. Лада встала на ноги, чтобы гордо отвергнуть все сделки с совестью и с сердцем, но в чулан пришла не нянюшка хозяйки, а Глафа.

Глухонемая несла полупустое ведро с водой, из открытого проёма двери потянуло свежестью озёрной, Лада спросить хотела, отнесла ли немая ленту к Богдану, да та сама разжала пустую руку, чтобы затворница увидела свой подарок.

— Снесла? — спросила Лада шёпотом, будучи уверенной, что Глафа пришла втайне от бабы Хриси. Не могло быть у них общих дел.

Девица кивнула. Поставила ведро на пол, прижала палец к губам, призывая молчать, и поманила Ладу. Подойди, мол, и лампу возьми.

Лада вдруг вся затрепетала, будто её на волю выпустить собирались. Почувствовала лёгкость в груди, желание прикрыть рот ладонями, чтобы смех наружу не вырвался. Откуда поселилась такая уверенность, что всё будет хорошо? Ноги сами пошли к Глафе, а та только улыбалась хитро и всё махала, звала к себе.

А потом как схватит Ладу за руку и потянула вниз, присесть на корточки. Лампу поставили на тот самый табурет, на котором давеча баба Хрися сиживала, Глафа села на пол и принялась что-то тихонько насвистывать, пальчиком круги на воде выписывать. Протянула Ладе, которая ни могла пошевелиться, ленту и знаком показала: бросай в воду.

Подчиняться не хотелось, Ладе сделалось так тоскливо, будто стоит она на берегу озера Ильмень и раздумывает, глядя на его спокойные воды, уж не бросится ли с горя, оглядывается, не остановит ли кто, хочет, чтобы остановили, а вода уже шепчет: «Здесь песни слагают о любви, здесь девы вечно молоды! Иди к нам, сестрица, ступай по водице, под озером хватит на всех нас землицы».

Голос тоненький и в тоже время сильный, красивый, чарующий. А за спиной непроглядный тёмный лес, скоро из него выйдут люди и уведут её к постылому жениху.

Лада наклонилась над водой, желая разглядеть картинку, и вдруг поняла, что картинки нет, и воды нет. Она стоит во дворе помещичьего дома позади людей, согнанных смотреть, как секут какого-то бедолагу. Немолодой, худой, лежит на полати, выволоченной на двор, и на спине расцветают бордовые полоски, и кожа слазит, обвиваясь вокруг толстого хлыста.

Лада хотела уйти, потому что смотреть на такое выше её сил, и тут бедолага в очередной раз закричал что есть мочи, по-звериному, поднял голову, и она узнала отца. Попятилась, зарыдала, хотела закрыть лицо руками, а кто-то схватил её за запястья и не дал того сделать.

Глафа преобразилась, кожа её посерела, а обезображенная щека вдруг стала гладкой. И глаза приобрели красивый зеленый блеск, от косоглазия и следа не осталось. Девушка, схватившая Ладу за запястья, казалось, вот-вот заговорит. Но она лишь молча показала глазами на воду и разжала холодные пальцы.

Лада вмиг успокоилась, словно заговоренной студёной водой в лицо плеснули, и снова склонилась над ведерком: поверхность воды была неподвижна, нутро черно, точь-в-точь омут! Вдруг она увидела лицо Богдана, он смотрел вокруг, озирался, людно возле его ворот, жара стоит, а вокруг тишина могильная, смотрят провожающие с жалостью и одновременно с облегчением: минула участь их сыновей.

А тем, кому выпала стезя послужить на благо Отчизны и Государя, так громогласно говорил пришлый и усатый военный, худой как жердь и со следами от оспин на лице, только и осталось что взглядом проститься с родными местами. Через двадцать пять лет службы, даже если вернётся солдат, всё вокруг другим станет, а близкие, те, кто остаются, чужими. Это что в гроб живым лечь, страшнее, чем умереть и быть безвозвратно оплаканным.

И всё же уходящие надеются если не на чудо, то на последний привет от родных. Иногда хочется утешить себя невыполнимыми обещаниями ждать и помнить. И услышать через тысячи вёрст последний вздох любимого.

Глафа коснулась плеча Лады, и последняя услышала в своей голове мелодичный девичий голос:

«Это случится скоро, а ты выйдешь замуж. И он уйдёт, понимая, что ты его предала».

— А если не предам?

«Так ему скажут. Ты просидишь здесь, покуда его не отправят в другой уезд на военный сбор, он не узнает о твоей жертве, а что с отцом будет, сама видела».

— И как это отвратить?

Видения растаяли на поверхности воды так же быстро, как и возникли. Перед глазами Лады пелена рассеялась, теперь она сидела на полу. А рядом, держа за руку, сидела Глафа, всё такая же и совсем иная, нездешняя, и холодом тянуло от её тонкого стана и бледно-зеленого лица.

«Отвратить? Баба Хрися права, судьба твоя такова. И тех, кто с тобой связан. Покорись».