Руслан и Людмила: тайна Черномора

Глава 8

Не поскупился князь Владимир ради счастья любимой дочери - праздник велик дал. Рекой лилось хмельное, столы ломились от яств. Одна за другой звучали за столами здравницы молодым, виночерпии без устали наполняли серебряные кубки и братинки особо дорогих гостей привозным ромейским и иным добрым вином, да и здешний ставленый мед* пили охотно. В деревянные ковши разливали медовуху для простого народа. Пили до дна, как делали еще прадеды: дабы никто не мог заподозрить гостя в злом помысле, ибо недопитое есть оставленное недоброжелательство к гостеприимным хозяевам.
Такое за княжеским столом воевода прощал только Руслану – сам лично узрел, как княжич кубок свой донес до рта, но лишь пригубил вино. «Хитро удумал!», – одобрительно усмехнулся Черномор. – «Негоже мужу являться в непотребном образе в опочивальню к молодой жене. Не приведи Господь, бессилен будет... сраму не оберешься!»
Черномор вдругорядь усмехнулся. Что за мысль пришла ему в голову! Пристойно ли думать о таком! Видать, немало он нынче кубков выпил до дна за здравие молодых. Да и как не выпить, если радость за них переполняет сердце? Надежды княжича Руслана на брак с княжною Людмилою, прежде зыбкие, осуществились! Может, и ему пришло время жениться?.. Он, Черномор Незнамович, не прочь. А вот станут ли сыновья Глебовы на его, воеводы, свадебном пиру гулять, то одному Богу ведомо. Хоть и вырос он в хоромах княжьих вместе с княжичами…
Черномор отставил кубок и, прежде чем отправить в рот кусок пирога, лежащего на блюде, обвел глазами великокняжеские хоромы. Шумно, душно. В углу, на возвышении, приглашенные на пир гусельники, гудошники и скоморохи с усердием рвали струны гуслей, ударяли в бубны, гудели в гудки, забавляя гостей на свадьбе. Гости же, разгоряченные хмельными напитками и льстивыми речами, подпевали и приплясывали так, что посуда на столах тряслась и звенела.
Но были и те, кто не радовались счастью молодых. Заприметил Черномор, что молодой конунг Фарлаф сидит насупый**, не ест, не пьет. По всему видно, обида на князя Владимира и ревность к счастливому сопернику пламенем выжигают ему сердце. Да и сестрица его, Борисова княгиня, досаду свою женскую не прячет. Очи ее так и сверкают! Недобро так сверкают. Не замышляет ли чего княгинюшка молодая заодно с братцем своим?
Поразмыслив про то, Черномор с превеликою охотой принялся за рыбник, набивая себе брюхо, а потом рука сама потянулась к блюду с пирогами со сладкой ягодой. Да так и застыла. Почудилось воеводе, будто кто ему спину взором буравит. Он вскочил из-за стола, стараясь унять дрожь в чреслах, обернулся. Позади – стена, без окон и дверей. И никого. Черномора прошиб пот, стало тяжело дышать. Он потянул ворот праздничной рубахи, рванул верхнюю пуговку. На ослабших вдруг разом ногах медленно, провожаемый пытливыми взглядами, подался к выходу.
А за порог дворца вышел - как заново родился. Дышать стало легко, покойно. Постоял воевода на ступенях крыльца, обдуваемый свежим ветром, полюбовался открывавшимся видом стольного града, перекинулся словесами с дружинниками…

Она смотрела на него, скрывшись за деревом, и не испытывала ничего, кроме любопытства. Вновь, как и много лет назад, в хоромах княгини Яснорады, тайно соглядая за ним, искала в его обличье ей одной знакомые черты. Сравнивала с тем, другим. Что ж… Лицом пригож, телом могуч. Такому мужу в бою мечом разить, все равно, что баловаться. Силою своею недюжинной, знать, в отца родного пошел. И победить его можно, но не силою, а умом.
«Коли станет помогать Руслану, стану мешать…колдовством ли, хитростью, но мешать. Не достанется княжичу Людмила. Не бывать этому! И Фарлафу не видать княжны, хоть и обещалась я Ингигерд. – Она криво усмехнулась, припомнив недавний уговор. – Как дала обещание, так и обратно возьму. И ничего она супротив меня не сделает!».
Она отлепилась от дерева, медленно зашагала к крыльцу, с трудом поднялась на ступеньку и намеренно оступилась рядом с ним. Хотела ему в глаза посмотреть.
Он подхватил ее за плечи, не позволил упасть.
- Осторожней, мать… Давай, помогу…
- Благодарствую, добрый витязь…
Промолвила, а сама как зыркнет на него очами!

Черномор вернулся пировать, и до самого конца более не покидал хоромы княжеские. А когда настал час молодым идти в опочивальню, встал с мечом на дверях, дабы охранять их покой. Полы вокруг усыпали хмелем и льняным семенем. В ноздри сразу же ударил пряный запах.
Вскорости из опочивальни вышли смущенные улыбающиеся девки, что должны были раздевать княжну, и, словно рой пчел, разом загудели. Черномор ущипнул одну красавицу пониже спины, та громко ойкнула и, подняв подол рубахи, понеслась прочь, за ней другие. Воевода рассмеялся вослед.
За дверью, где должно было свершиться таинство любви, стало по торжественному тихо. Черномор зевнул.
И вдруг…. Во дворце настала непроглядная темень. Словно кто-то разом погасил и жирники, и свечи. За дверью опочивальни стало слышно, как скрипят ставни и страшно воет ветер.
Черномор схватился за меч и постучал к молодым. Никто не откликнулся. Он постучал вновь, на это раз сильнее, но из опочивальни не послышалось ни единого звука.
Черномор наляг на дверь, и та распахнулась.
- Княже! – позвал воевода.
Никто не откликнулся, и Черномор, переступив порог, отчаянно пытался разглядеть хотя бы что-то в кромешной тьме. И лишь когда Месяц тонким серпом осветил через открытые ставни комнату, воевода разглядел на полу Руслана. Одного.
– Княже! Очнись! – кинулся он к названному брату. – Где Людмила?

* «мёд ставленый» — парадный и праздничный напиток. Очень дорогой, предмет экспорта и завсегдатай княжеских застолий. Его готовили из смеси мёда диких пчёл и ягодных соков по очень сложной технологии, выдерживали от 10 до 35 лет в специальных погребах.
** Насупа — угрюмый, хмурый