Русский бриллиант

Глава 7. Признание банкротства

Внутренняя гражданская война в Алине достигла пика, а затем внезапно стихла. Ни одна из сторон не победила, и солдаты с обеих сторон – её эго и её зачаточный прагматизм – попросту пали без сил. Её воля, этот никогда не тренировавшийся мускул, был парализован. Она могла только сидеть и наблюдать, как её тело объявляет ей тотальную войну.

Сначала это был просто голод – знакомое, хоть и неприятное ощущение, которое она ассоциировала с процессом «подсушиться перед выходными». Но очень скоро к нему присоединились новые, пугающие симптомы. Во рту пересохло так, будто его набили ватой из пепла. Голова раскалывалась, будто маленький гном долбил стенку черепа киркой. А странная, сладковато-кислая вонь, которую она чувствовала при каждом выдохе… это было уже совсем незнакомо и оттого жутко.

«Кетоз, вот же лажа, – пронеслось в голове обрывком когда-то прочитанной статьи о диетах. – Ну, хоть жир горит. Значит, худею.»

Но «горел» он как-то неправильно. Ядовито. Её слабость была уже не от недосыпа, а какая-то глубинная, клеточная. Вселенная, которую она привыкла видеть через фильтры, вдруг резко повысила разрешение, и картинка оказалась уродливой и враждебной. Песок был грязным, солнце – жгучим, а звук прибоя – назойливым, как звон будильника, который нельзя выключить.

И тут, как раскат грома в этом личной аду, поднялась волна чистейшей, недистиллированной агрессии. Она подкатила к горлу, горькая и соленая.

«Какого фига?! – закипело в ней. – Как они могли меня забыть? МЕНЯ! Они что, слепые? Не увидели, что на борту не хватает самого яркого человека? А эти трое мудаков… Сидят, жрут свои кокосы, строят из себя крутых выживальщиков! Они должны были с первого дня носить меня на руках!»

Эта мысль, как инъекция адреналина в истощенное тело, заставила её дернуться. Она буквально подпрыгнула с песка и зашагала к группе у костра. Её кулаки были сжаты, ноздри раздувались, в глазах стояли бешенство и обида. Она была похожа на разъяренного хорька, идущего на стаю волков. Она глубоко вдохнула, готовясь изрыгнуть на них всю накопившуюся желчь, всё своё отчаяние, переплавить свою слабость в ядовитые слова.

И в этот самый момент она увидела их...

Игорь, с сосредоточенным лицом, чертил на песке палкой чёткие линии. Витя и Ольга слушали его, в их позах читалась вовлеченность. Они решали задачу. У них был План. Они были единой командой.

Игорь что-то говорил, его голос был ровным и уверенным: «…значит, делимся на две группы. Одна продолжает строительство укрытия, вторая идёт со мной на разведку вглубь острова в поисках пресного источника. И если найдем ручей…»

И этот его спокойный, разумный голос, эти чертежи на песке – они стали тем самым щелчком. Агрессия, последний козырь её больного эго, вдруг лопнула, как мыльный пузырь. Внезапно вместо трёх «мудаков», она увидела людей, пытающихся спастись. А себя – истеричной, воняющей ацетоном тёлкой, которая ничего не может, кроме как требовать.

Вся её напускная броня звезды и львицы рассыпалась в прах, обнажив то, что было под ней: маленький, испуганный и беспомощный человек.

Она стояла, и вместо запланированного вопля из неё вырвался сдавленный, дрожащий звук. Её плечи подрагивали.

– Мне плохо, – прошептала она, и голос её сорвался на плач. – Дайте попить…

Наступила пауза, показавшаяся ей вечностью.

Все трое обернулись. Они увидели бледную, помятую девушку с лихорадочным блеском в глазах, чьи ноги подкашивались.

– …пожалуйста блин, – добавила она, и это слово, никогда всерьёз не жившее в её лексиконе, прозвучало как последнее признание в собственном банкротстве. – Мне серьёзно плохо.

Её взгляд, обращенный к Игорю, был полон чего-то нового – простой, животной мольбы о помощи. В этом взгляде не было ни пафоса, ни цинизма. Только человек, который тонет и впервые понимает, что вода – настоящая.