Рыба не живет на суше

ЧАСТЬ I. ВОДА, КОТОРАЯ ПРИНОСИТ. Глава 1. Рождённый в шторм

Вода принесла их сюда, и вода однажды их заберёт — так говорила бабушка Эбун, и говорила это без страха, как говорят о смене прилива.

Эко родился в ту ночь, когда лагуна встала на дыбы.

Он не помнил этого, конечно, — никто не помнит собственного рождения, — но историю рассказывали столько раз, что она стала его первой памятью, как чужой сон, который приснился тебе так часто, что ты уже не можешь отличить его от своего. В ту ночь дождь шёл стеной, какой бывает только в сезон, когда небо над Лагосом чернеет в полдень и вода сверху встречается с водой снизу, и уже нельзя понять, где кончается лагуна и начинается ливень. Дом стоял на четырёх столбах из красного дерева, вбитых в ил ещё прадедом, и столбы стонали.

Мать Эко, Амоке, лежала на циновке, и под ней ходили половицы, будто дышали. Повитуха — старая Йетунде, у которой руки пахли рыбой и золой — держала лампу так, чтобы ветер, проникавший сквозь щели в стенах из фанеры и рекламных баннеров, не задул огонёк. На одной стене снаружи всё ещё можно было прочесть половину чужого слова: «...OLA DRINKS. REFRESH». Реклама какой-то газировки, которую никто в этом доме не пил. Из неё сделали стену. В Макоко из всего делали стену, из всего делали дом, из всего делали жизнь.

— Толкай, дочка, — сказала Йетунде. — Толкай, когда волна уходит.

И странное дело: женщины Макоко и рожали по ритму воды. Толкали, когда лодка под домом опускалась, отдыхали, когда поднималась. Ребёнок этого города должен был с первого вздоха знать, что земля под тобой не твёрдая. Что она качается. Что жизнь — это движение, а не покой.

Эко закричал в тот самый миг, когда молния расколола небо над Третьим мостом, и старая Йетунде потом клялась, что море ответило мальчику — что где-то в глубине лагуны что-то ухнуло, будто большая рыба ударила хвостом. Может, врала. В Макоко любили красивое слово. Здесь у людей не было почти ничего, кроме слов, и слова они берегли и украшали, как богачи на большой земле берегут золото.

Отца в доме не было. Отец, Тайво, был в лагуне — ушёл за рыбой на закате и не успел вернуться до шторма. Так уже было заведено сто лет: женщины рождают на воде, мужчины на воде добывают, и никто никого не ждёт на берегу, потому что берега нет. Есть только вода, которая приносит, и вода, которая забирает.

Тайво вернулся под утро, промокший до костей, с пустыми сетями, и застал жену живой, а сына — орущим и красным, замотанным в кусок ткани, на которой ещё виднелся узор «анкара» — жёлтые и синие круги. Он взял мальчика на руки — огромные руки рыбака, в порезах от лески, — и долго смотрел.

— Как назовём? — спросила Амоке.

Тайво посмотрел в окно без стекла. За окном в сером рассвете вставал он — Лагос. Настоящий Лагос, большая земля, город стекла и бетона, где по хайвеям уже неслись машины, где в небоскрёбах загорались первые окна, где люди зарабатывали столько денег, сколько в Макоко не видели за всю жизнь. Лагос стоял так близко, что казалось — протяни руку. И так далеко, что туда нельзя было дойти пешком.

Эко. На языке йоруба это и есть — Лагос.

— Пусть зовётся Эко, — сказал Тайво. — Пусть носит имя города, который на нас смотрит сверху вниз. Пусть город привыкает, что мы тоже здесь. Что нас тоже так зовут.

Амоке засмеялась сквозь усталость.

— Ты дал сыну имя врага.

— Я дал сыну имя соседа, — ответил Тайво. — А сосед — это тот, с кем однажды придётся договориться.

Он не знал тогда, насколько окажется прав. И насколько ошибётся.