Рыцарь и Cмерть

Эпизод 2. Должник

Их ушло совсем мало – буквально горстка из сотни. Христиан потом пересчитал уцелевших, и вышел двадцать один человек – три семерки, запомни, счастливчик! Уцелел Фридрих, старавшийся держаться рядом с братом, удалось выбраться и Францу. Среди солдат живыми нашлись шестеро из пятнадцати пришедших с ним рекрутов, в том числе Иржик и Блажек.

Туман был им на руку, – густой и плотный, как кисель, он скрывал их продвижение, – а точнее, бегство. Жирная плодородная земля, перемешанная с талым снегом, противно чавкала под копытами.

Они остановились только тогда, когда пожар горящей деревни, далеко видимый даже за туманом, полностью пропал из вида. Идти дальше до рассвета было, как ни крути, опасно. Христиан понял это, когда они наткнулись на брошенную пустую телегу, – те, что грабили, сволокли ее с дороги, но дорога была все равно рядом, а в тумане они этого не заметили. Где дорога, – там и французы, а в поле поди поищи, – потому они оторвали от телеги оглобли и побольше досок и ушли дальше в поля, где остановились дождаться рассвета и даже развели из тех досок небольшой, плохо видимый в тумане костерок. Туман здесь был особенно густым: где-то неподалеку в тишине раздавалось журчание ручья.

Тем не менее, ухо приходилось держать востро, а потому Христиан отправился патрулировать ближние окрестности самым первым – пешком, прихватив с собой только заряженное ружье. К счастью, кругом было тихо и безлюдно.

Когда Христиан развернулся, чтобы идти обратно в их импровизированный лагерь, он понял, что не видит ни ручья, ни костра: туман, один лишь туман царил над миром – плыл клочьями, менял прозрачность, складывался в странные фигуры. А потом из тумана на него выехал черный конь, везущий тощую всадницу с косой в руке.

Он, не раздумывая, вскинул ружье.

– Ха-ха-хах! – ее смех разрезал тишину надвое, заодно располовинив весь мир.

С одной стороны осталось то, во что Христиан верил раньше: привычная понятная жизнь, прямой путь, отвага, удача, любовь, и где-то там, в небе, недоступном человечьим глазам и пониманию, Господь Бог, Иисус и святые. С другой, на которой он сам находился сейчас, была она, бледная всадница – та, чье существование казалось настолько невозможным, что даже зрение с трудом принимало ее образ, пытаясь раздробить эту картинку на части или свернуть в тугой комок.

– Аха-ха-ха! – продолжала смеяться она, подъезжая ближе. – Ты всерьез решил убить меня, счастливчик? Что ж, ты можешь попробовать. Заранее говорю: толку не будет, но выстрел в тишине привлечет внимание, – ведь те, кто решил довести до конца охоту за вами, находятся настолько рядом, что ты удивишься.

Она поравнялась с ним, объехала вокруг. Христиан продолжал держать ее на прицеле, понимая, что это не имеет смысла: просто тело должно было что-то делать. Что-то иное, чем бежать или падать на месте, превращаясь в дрожащий и скулящий от страха кусок неразумной плоти.

На ней был широкий черный плащ, плотно окутывающий всю ее фигуру и свисающий на круп коня; спереди он был распахнут, и из-под него выглядывал край грязно-белой, испачканной глиной ткани – погребального савана? Ее нога в стремени была босой и тонкой, с длинными бледными ногтями на пальцах и синими жилами на лодыжке. Ее лицо было частично закрыто капюшоном плаща, – и Христиан был рад, что может в него не смотреть.

– Не бойся, мой храбрец: я уйду совсем скоро, и ты позабудешь, что я вообще была, – ее голос не был лишен мелодичности, но в целом был похож на этот туман кругом, неверный и расплывающийся. – Просто отойди в сторону и отдай мне то, что мое по праву. Так и быть, можешь забрать своего брата, – тогда их будет двадцать, для ровного счета. Возвращайся в лагерь, бери его, – и уходите быстрее, остальную работу я сделаю сама.

– Кто ты такая, чтоб мне приказывать?! – пытаясь храбриться, прокричал он.

– Кто я? – она рассмеялась. – Я вечная дама в четырех ипостасях, которая в одиночку явилась посмотреть на закат вашего мира. Я – королева: я правлю хаосом. Я – воительница: я сражаю оружием. Я – торговка, и ты скоро узнаешь каково со мной торговаться. И наконец, я – Смерть, и это не нуждается в объяснении.

Она кружила вокруг него, и шкура ее черного коня была непроницаемой тьмой, лишенной теней и переходов, одновременно плоской и глубокой, – словно провал из нашего мира в другой, где никогда не было такой вещи, как свет.

– Убирайся! – ответил Христиан. – Ступай обратно в свой ад. Ты ничего не получишь!

– Как знаешь, – донеслось из тумана. – Но тогда запомни, счастливчик: твой счет уже открыт. Двадцать людей по двадцать лет, и на первый платеж не будет отсрочки. Запомни: двадцать по двадцать, и это еще дешево по нынешним временам!

Когда туман, скрывший всадницу, чуть рассеялся, он снова увидел лагерь, лошадей, людей, спящих вповалку или пытающихся согреться у костерка. Его людей. Фридриха, которого дама на черном коне решила не брать в расчет, и еще двадцать живых христианских душ, которые он ей задолжал.

***

Им удалось отсидеться в тишине и тумане: французы прошли мимо и двинулись, видимо, дальше, преследуя тянущиеся по дорогам обозы и артиллерию. Утром они выступили в путь и вскоре повстречали кирасирскую роту – менее потрепанную и более удачливую, вместе с которой и дошли до Страсбурга, влившись в ряды отступившей союзной армии.

Уже в Страсбурге он получил письма от Кларет – сразу все три, почта, как обычно, не могла угнаться за перемещающимися войсками.