Рыцарь и его принцесса

3

Свеча догорела, оставив лишь горький чад да обжигающие капли.

Он уходил на рассвете, и Дейрдре молчаливо провожала его, не требуя ни ложных клятв, ни постыдной благодарности. Он возвращался к законной жене, к своей леди, а она, Дейрдре, вчера бывшая ничем, нынче стала меньше чем ничем, случайной любовницей. Слово это змеёй ужалило ей сердце, но она ни словом не упрекнула мужчину, полагая единственно себя одну во всём виновной. Любовь её не растворилась в предутреннем свете, лишь сделалась горше на вкус, да тяжелей для женских плеч.

Поднявшись с любовного ложа, она поцеловала лорда на прощание, без слёз, без мольбы.

- Спасибо за счастье, единственный мой. Теперь я знаю, что было оно в моей жизни, да уж не след ему повториться… Никого я до тебя не любила и уже не полюблю. А ты возвращайся к молодой леди, повинись перед ней и не вспоминай обо мне. А уж я о себе не напомню…

А Грегори не знал, куда подеваться от стыда под светлым взором погубленной им девушки.

Ещё весь в плену воспоминаний, он почти не слышал попрёков раскрасневшейся от праведного гнева новобрачной. Однако ему составило труда вновь завоевать благосклонность простушки. Да и куда ей, замужней перед Богом и людьми, оставалось податься, ведь не обратно же в отцовский дом, и тем навлечь на себя позор?

Так, волей-неволей пришлось им притерпеться к супружеской жизни. Немало тому способствовала обоюдная страсть к шумным увеселениям, да то обстоятельство, что Грегори, не много дорожа супругой, предоставил ей свободу жить по собственному разумению, лишь бы не порождать обидных сплетен, а супруга, хоть и ревнивая по натуре, удовлетворилась статусом замужней женщины, который уже не чаяла заполучить, и оттого была не слишком требовательна к мужу. Старуха-мать, со своей стороны, как умела, сглаживала острые углы, а в уменье этом ей нельзя было отказать.

Так, супружество, начавшееся не лучшим образом, продолжилось вполне сносно.

Но что же Дейрдре?

А Дейрдре в своей доброте приняла совершённый грех целиком на себя, оправдав соблазнителя; жертва перед ним, сама же за него молилась. За себя молиться она считала не вправе, ужасаясь невольным мыслям, что в ночь своего падения была единственно счастлива за отнятую нечестивой опекуншей жизнь.

Грегори же нет-нет да вспоминал о намеренье, открыто будучи мужем нелюбимой жены, тайно жить с Дейрдре. Той ночью, что должна была стать его первой брачной ночью, он сорвал с Дейрдре покров святости и тем превратил из ангела в земную женщину. Мгновения раскаянья минули для него; свет, осиявший когда-то Дейрдре, поблёк. Привыкший обо всех судить по себе, он уже не принимал за единожды и навек принятую истину когда-то поразившие его слова любящей женщины.

Но Дейрдре не изменила себе, слова её не обратились песком и ветром. Со всегдашним достоинством она отвергла постыдное предложение, говоря о том, что греху не должно множиться, тогда как груз прежнего ей суждено нести до конца дней.

Пришлось волоките отступить. В досаде и смущении Грегори убедил себя, будто немного радости от любовницы, что горазда лишь плакать да молиться.

Своим чередом зима сменилась весной. И в один из ненастно-серых дней Дейрдре сама пришла к лорду, бледная, выгоревшая будто от некой болезни.

- Прости, что явилась нарушительницей своему слову. Ведь обещалась, что не потревожу тебя – и вот я здесь, стучу в твои двери! Ты волен не верить теперь мне, единожды солгавшей, но я не посмела б докучать тебе, будь моя забота лишь о себе одной. Так знай же, лорд мой, что я ношу под сердцем твоё дитя. Он был бы лишь моею радостью и горем, если бы не чувствовала, как болезнь точит меня изнутри. Любимый мой, знать, свыше срок мой отмерен: не увидеть мне ещё однажды, как Дева Мария укрывает поля снежным покровом… Я не ропщу, но было бы тяжко умирать, не зная, что отец хотя бы тайно проявит заботу о бедной малютке. Молю тебя, сыщи для нашего дитя добрых воспитателей или устрой его в монастырском приюте, чтобы святые молитвы с младенчества очищали его от материнского греха! Ведь не многих хлопот и трат это будет стоить тебе.

Дейрдре обращала на лорда озарённые надеждой взоры, Грегори же хмурился её словам. Любовь его минула, вина забылась, и воспоминанья потускнели. Не в обычае подлеца платить за свои ошибки, но хуже всего – подлая мыслишка: как бы не проведал кто, не донесли бы сплетни о бастарде до жены и тестя. Взбалмошный старик трепещет над родовой честью, уж не спустит зятю появившегося ровно после свадьбы младенца, наперёд того, что должен быть зачат на супружеском ложе. Да и жена с матерью изведут попрёками… Подумав так, лорд совершил худшее преступленье, покрывшее все прежние его грехи.

- Как я могу быть уверен, чей это ребёнок? – с надменностью спросил он, отворотившись.

От лица Дейрдре, и прежде истомлённо-бледного, отхлынула вся кровь. Но и тогда, смирив себя, она отвечала с тихим укором:

- Правда твоя, мой лорд… я дала право так судить, забыв с тобою свой девичий стыд. Могу лишь поклясться, что не была ни с кем, кроме тебя.

- Хорошо же, - цедил лорд сквозь зубы, - помогу тебе. Жди.

И скорее отослал её прочь, так как одно её присутствие сделалось ему невыносимо, невесть отчего. А попросту рядом с нею Грегори острей всего ощущал собственную мерзость.

Дейрдре ушла, благодаря. А ввечеру к ней явилась сгорбленная годами старуха, жившая на окраине деревни. На жизнь она зарабатывала тем, что принимала роды у местных женщин, а вдобавок к тому, хоть про то и не говорилось открыто, изготавливала различные отвары, притирания и зелья, о составе и назначении которых предпочтительней молчать. Едва услыхав, зачем та явилась, Дейрдре с возмущеньем прогнала старую ведьму, а после проплакала ночь и к утру окончательно утвердилась в своём решении более ни в чём не полагаться на мужчину, без раздумий готового на грех детоубийства.

***

Но так как идти ей было по-прежнему некуда, бедняжка вынужденно обратилась к небольшому обману. Она исполняла прежние свои обязанности, хоть справляться с ними становилось всё тяжелей, и всё чаще она присаживалась отдохнуть, бледная и ослабевшая. Она перешивала свои платья, помалу становящиеся узки в поясе. Но лето уже перевалило за середину, наконец никакие портняжные ухищрения не могли скрыть правды.