Рыцарь и его принцесса

2

В горах уже лежал снег, но землями ниже угрюмых вершин ещё владела осень. По неделям было тепло и сухо, воздух прозрачен и свеж, леса радуют глаз праздничным разноцветьем: где-то горделиво красуются вечнозелёные великаны, иные деревья не утратили ещё летней зелени, а другие поспели сменить её на багровые, охряные и золотые уборы. И дороги хороши: не размыты дождями; подковы выстукивают незатейливый мотив, и ехать веселей не под набрякшим тучами небом, а под косыми лучами, что пробиваются сквозь узорный рисунок листвяного шатра.

Лорд Грегори с супругой и челядью возвращался в свои владения из гостей, с празднования крестин. Принимали славно, торжество удалось, и даже мать, для которой годы, состарившие сына, также не прошли бесследно, превратив в совсем уж ветхую старуху, но по-прежнему властную, почти не брюзжала в пути. Верхом она давно уже не ездила, опасаясь рассыпаться, но возок катил ровно. Рядом сидела невестка и досаждала пустой болтовнёй, мало заботясь о том, что свекровь не поддерживает беседу даже пустыми замечаниями. Замок был совсем уже близок, и к закату предвкушали сытную трапезу, посиделки у очага и сон в своих постелях. Вот уже совсем, было, и добрались… Движение кавалькады остановил негромкий оклик.

Странно, как не заметили его прежде, ведь не все же были погружены в мечты о скором отдыхе, не все смотрели только вперёд, на дорогу, выглядывая, когда появится замок. Сам лорд готов был поклясться, что, не далее как пару мгновений назад смотрел в ту сторону, и там, где только что было пусто, теперь оседлал широкий сук – и даже листва не шелохнулась, не потревоженная! – диковинного облика юноша.

Наперекор предзакатной, осенней уже совсем прохладе, юноша был бос и полуодет, а может, полураздет. Штаны по колено да пёстрая безрукавка – вот и весь наряд. До плеч неровный ворох кудрей – точно бы не глядя, ножом отмахнули мешавшие пряди – такой отчаянной рыжины, что кажется почти алой, и отчётливые штрихи лучей зажигаются в них кровавыми каплями. И кроваво горят плоды боярышника, и светится кленовое узорочье в небрежно сдвинутом набекрень венке.

Незнакомый вовсе паренёк. Откуда взялся? С трудом верилось, что родился в какой-то из нищих хибар. И почему-то нехорошо так, словно бы с проворотом, кольнуло сердце. Лорд не мог знать всех, живших в его владениях. Но этого бы запомнил непременно, даже единожды, в толпе, виденного. Такие не забываются, так уж сложилось. Легко забываются посредственные, ни то ни сё, лица. Сразу и прочно западают в память крайности: красота и уродство. А парень был на редкость красив. Той бедовой, дурманной красотой, что не израстает, но лишь мужает с годами, что становится причиной ненависти и любви, доводящей до греха и преступления вернее ненависти.

Нет, не в нищей хибаре порадовалась такому подарку огрубевшая от работы мать. Не выходят из хибар не приученными гнуть спину и склонять голову, а с диковатой, но безотчётно благородной естественностью в каждом движении и неподвижности. И уж, конечно, из хибар не смотрят так на лорда своего и господина.

А глаза – зелёные. «Волчьи», - подумалось вдруг лорду, и зазнобило вдруг, и холода такого, холода нечаянного страха, он не ощутил бы, встреться ему, безоружному и без сопровождения, в самом деле волк.

А юноша улыбнулся, жестокой не по годам улыбкой:

- Ну вот, наконец, и свиделись. Рад ли ты нашей встрече… отец?

Всё в Грегори перевернулось и опрокинулось, точно в бешеной скачке не удержался в седле. Так, что скрипнула кожа толстых перчаток, сжал поводья, точно бы уже упал под готовые перемолоть его копыта.

И ни секунды сомнения, даже мысли о том, что слова эти – ложь, что назвавшийся сыном – самозванец. Сын! Сын его и… Дейрдре! Где скитался все эти годы? И сколько минуло их с той поры? Пятнадцать? четырнадцать? И где сама Дейрдре? Но слова не идут. Грегори хватил горстью ворот, дёрнул, отводя от горла.

Только всё отчётливей проступает в тонко выписанных чертах жестокое, звериное, чего не бывало и у негодяя-отца, не говоря уж о робкой нежной матери. Перегнулся на ветви, так, как человек и не удержался бы… Полно, да и человек ли он вовсе?! Или мстительный дух?

- Что же ты… отец? – Парень говорил ласково, ни дать ни взять и впрямь почтительный сын после долгой разлуки. - Как будто побледнел… Вижу, и не рад мне вовсе. Жаль. А я с первых лет мечтал увидеть тебя… - и голос всё тише, мягче, и улыбка на красивом лице – почти мечтательная. – Обнять… крепко. Всё думал, как это будет…

Тут дёрнулись запряжённые в повозку лошади, хоть никто их не понукал. Старая леди вздрогнула, невестка прикусила язык.

Юноша посмотрел в их сторону, и улыбка сделалась ещё ласковей, только взгляд колючий, как терновник.

- А, любезная моя бабушка… - Необъяснимым образом он умудрился поклониться, изящным жестом прижав ладонь к груди. – Что же вы, не покидайте нас так скоро. Моей любви хватит на всех. И на вас, почтенная мачеха. Надеюсь, хорошо вам жилось в гостеприимном замке моей матери?

Старуху словно бы удар хватил. Смотрела на впервые встреченного, а видела сына, таким, каким он ушёл когда-то из дому, только ещё дерзей и злее, ещё пригожей, и от союза ангела и демона родилась красота, в которой поровну намешано было тьмы и света.

В солнечном редколесье, знакомом до каждой развилки и замшелого пня, вблизи замка, где прожито не одно десятилетие, сделалось чуждо и сумрачно, как в чащобе. Или солнце всего лишь скрылось за облако? Отовсюду зазвучал смех, поначалу будто бы приглушённый, колокольчиково-нежный. Но с каждым мгновением звук всё нарастал, звенел металлическим звоном, точно из лесу вся кавалькада перенеслась в колокольню, в самый верёвочный перехлёст, где разом звонили во все колокола. Лошади рвались, изгибали шеи, бесновались, словно учуяли волков, но не могли одолеть незримой проклятой черты. Как ни бились всадники, не сумели ни усмирить обезумевших животных, ни принудить их сдвинуться с места.