Рыцарь и его принцесса

4

Последний луч стёк по верхним ветвям густой струйкой кленового сока. Разливался туманно-медовый сумрак, на тихо отцветающем небе узорно прорисовались вершины деревьев.

Последний лист, кленовый – отпечаток алой ладони – упал на пёстрый ворох, и был слышен звук падения.

Двое стояли рядом, стояли неподвижно, касаясь друг друга плечами, склонившись чуть вперёд, точно замерев в незавершённом объятии.

Склонённое лицо Джерарда закрывали пряди, теперь – цвета запёкшейся крови. Его взгляд был скрыт, видна только твёрдая линия подбородка да сомкнутые губы.

Рука Грегори лежала на плече сына. Отеческий жест. Пальцы, сжавшись, скомкали ткань безрукавки.

На лезвии меча запеклись ржавые отблески. Алая искра сверкнула на острие – и сгинула.

Солнце зашло.

Тени расплывались и втекали в спешащую на мягких лапах вкрадчивую темноту.

В сумрачной неразберихе, в сумятице теней и света казалось: длинное лезвие пробило юноше грудь и вышло – снизу вверх, наискось, промеж лопаток.

Лёгким дуновением смахнуло со щеки рдяную прядь. Дрогнули, сжимаясь в бледную линию, губы.

Дрогнули, разжимаясь, пальцы. Меч упал – стальной птицей, серебряным росчерком – и ранил землю. Только землю.

Это ничего. Земле не привыкать залечивать раны.

Мёртвая ветвь, на время, по случайной прихоти ставшая орудием колдовства, вновь была мертва. И человеческая кровь не могла оживить её, напитать соком и прорасти новыми побегами.

Кровь уже сама была мёртвой.

Джерард склонил плечи, словно под внезапно упавшим грузом. Сделал шаг, неуверенный, будто бы заплутавший...

Лишённое поддержки тело мягко обвалилось на постель, устланную покрывалом - багровым, ржавым, захватанным отпечатками кленовых ладоней.

Над листвяной пестрядью, над чересполосицей прощально вспыхнувшего света и побеждающей тени, над мерно клонящимися вершинами колдовских дубов и ясеней летел лезвийно истончавшийся вопль ярости и отчаяния. Казалось, кричит сам воздух, хлещет по лицу когтистой лапой, пробирает до внутренностей и вонзает ледяные иглы ещё глубже, в разум, в душу.

От ветвей отделялось узорочье, отдавшее сочность красок, королевский пурпур и золото в залог сумеркам. До рассвета.

Листья падали.

Джерард узнал вдруг, что у победы горький вкус и запах палой листвы.

Он не ощущал себя победителем. Он чувствовал себя – убийцей.

Юноша обернулся – навстречу лезвиям и иглам, ярости и отчаянию. Холодел лоб, а скулы онемели, точно надавали пощёчин, усиленной гневом и отягощённой перстнями рукой.

Кричала по убитому сыну старуха-мать. Кричала, приподнявшись на возке, ломано изогнувшись, сухой покорёженной ветвью тянула к Джерарду руку. Кричала, без слов, без смысла, и со страшно исковерканного лица стёрлась печать разума.

Кричала, вцепившись в борта возка, точно от этого зависела её жизнь, и та, что могла бы, сложись судьба иначе, назваться Джерарду мачехой. Кричала, и с искривлённых, дрожащих губ срывались слова, которые – Джерард знал – ещё не единожды доведётся ему услышать. Позже он обвыкнет, научится отвечать на них усмешкой – сперва показного, а после и истинного безразличия. Но впервые произнесённые, с ненавистью и страхом выплюнутые в лицо, эти слова потрясли его сильней, чем мог предполагать он, пребывающий в счастливой юношеской самоуверенности, неопытный и, не смотря на уроки воспитательниц-волшебниц, ничего толком не знающий о мире людском.

- Тварь! Ублюдок! Нелюдь!

По белому лицу отцовой супруги катились слёзы. От её слов Джерард онемел и обездвижел, споткнувшись на полушаге. Зримая, осязаемая ненависть ударяла в грудь.

Старуха продолжала кричать, и вопль её уже вовсе не походил на издаваемое человеком стенание. Обезумевшие от близости сид лошади роняли с удил пену, некоторые всадники не сумели удержаться в сёдлах нечувствительных к приказам и поводьям животных. Кто-то лежал с раздробленными костями, кто-то сумел избегнуть ударов подкованных копыт, но ни люди, ни лошади не могли пересечь прочерченной тёмным волшебством границы.

Джерард мимовольно содрогнулся, когда ладонь Зимней Ночи легла ему меж лопаток. Он был слишком погружён в себя и, помимо обыкновения, оказался застигнутым врасплох приближением Зимней Ночи, но остро почувствовал, как холодно прикосновение сиды. Точно прикосновение мертвеца.

Лицо её по-прежнему прекрасно, но красота её мёртвая, - понял он. Так, верно, может быть красива смерть, пришедшая к измученному долгой болезнью или сведённому с ума болью от ран, к тому, кто неистово призывает её прийти и приветствует её, как невесту. И улыбка Зимней Ночи именно такая – ласковая, задумчиво-мечтательная.

- Что же ты, Лисёнок?.. – шепчет сида, и ледяные губы прикасаются к щеке, туда, где лихорадочным румянцем горят следы не нанесённых ударов. – Отчего не радуешься? Разве не этого ты желал? Посмотри – там лежит тот, кто явился причиной всех несчастий твоей матери, тот, кто увлёк её в могилу… чего ради? Лишь потакая собственной низменной похоти. Что же ты отводишь глаза? Ты отомстил - разве не сладок вкус мести? А лживая, коварная старуха? Со смертью бесценного выродка она, вероятно, помешалась. Или тебе не отраден вид её безумия? то, как она хрипит и воет, потеряв облик разумного существа, как рвёт свои седые космы? А эта жадная, дрянная сластолюбица, за какие заслуги заняла она место, должное принадлежать Дейрдре, красавице Дейрдре, бедняжке Дейрдре? Как она трясётся в ужасе, чуешь? – её страх расходится густыми волнами. И – вот неожиданность! Ведь эта корова, оказывается, питала к супругу нежные чувства. Достойная пара! Ведь оба блудили, точно животные, хотя и животным более присуща верность. Славные люди! И – такая преданность!

Джерард качнул головой, словно выдираясь из невидимой петли, что захлестнулась и – душит, душит... Тщетные усилия.

Зимняя Ночь ласково смотрела на тихое отчаяние воспитанника.

- Ах, Лисёнок… Это человеческая кровь говорит в тебе. Но ты не слушай её голоса. Он тих, но настойчив, слова его жестоки. Заставь его умолкнуть, чем скорее сделаешь это, тем проще тебе удастся. Посуди сам: разве не приятней слушать, как прежде, наши песни? Они возвышенно-бесчувственны и прекрасны, в них нет боли… Зачем тебе горькие людские песни? Их поют, как стонут.