Рыцарь и его принцесса

Женихи

Рассудок не выдерживал. Я привыкла к жизни затворницы, тихим вечерам и раннему сну. Я слишком много всего испытала нынче, и все минувшие переживания обернулись бесчувствием. Я не спала, глаза мои были открыты, но не было ни движения, ни слова. «Эта ночь когда-нибудь закончится, - утешала себя. – Она не может быть вечной».

Меня пробудили голоса и смех, хоть сквозь завесу, которой я заслонилась от мира, звуки эти достигали слуха и прежде. Изумили вовсе не они, но смех Блодвен, слышимый среди прочих. Мачеха смеётся? Вот так диво!

Перед отцом и мачехой стояли шестеро богато одетых мужчин, но говорили только двое, прочие держались независимо, но несколько поодаль. Вероятно, те последние были лучшими воинами и приближёнными, тогда как двое первых – риагами. Риаги же составляли друг другу разительное несоответствие.

Один был ещё молодым мужчиной, высокий и статный, и оружие при поясе смотрелось вполне уместно. Чёрные волосы были подобраны у висков в косицы, прочие гривой стекали по спине до самых лопаток; загорелое и обветренное лицо было по-мужски привлекательно, губы умели улыбаться и с готовностью демонстрировали это умение, открывая ровные ряды зубов. Заметив мой взгляд, незнакомец заговорщически подмигнул.

Второй был старик, кряжистый и совершенно лысый, с выбритым лицом, таким багровым, точно его обладателя только что смертельно оскорбили, и старика вот-вот хватит удар. Одет он был богаче всех пятерых спутников вместе взятых, но, в отличье от плечистых воинов, на нём роскошные ткани висели мешком, и лишь пояс едва удерживал напор вислого брюха. По символам на одежде можно было догадаться, что старик и мужчина принадлежат одному рода. «Вероятно, старого риага сопровождает молодой наследник», - подумала я.

Поведение отца и мачехи подтверждали это предположение. Ард-риаг был само радушие, Блодвен с успехом изображала любезную хозяйку, расточая хвалы достойнейшему риагу и его прославленному доблестью сыну Стэффену. Обстоятельство это немного удивило: по летам старик годился черноволосому воину скорее в деды, нежели отцы, но вскоре эта нескладность перестала занимать. По беспримерной ласковости отца и мачехи несложно было сообразить, что они имеют виды на этих риагов. А я выступала, по всей видимости, тем товаром, в котором были заинтересованы риаги. Что ж, это не явилось откровенностью, и я ничем не выдала чувств.

Слово было у старика, мужчина почтительно предоставлял отцу право вести переговоры – брачные с тою же торжественностью, как ведутся военные. Блодвен любезно улыбалась воину, и я отстранённо подумала, что он и впрямь должен нравиться женщинам. Понимала это, но не чувствовала ровным счётом ничего, сердце моё было отдано раз-навсегда, и не передарить его было, не перекупить. «Что ж, - уговаривала себя, - коль с Джерардом не быть, едва ли стоило ожидать лучшего. Ведь тот, кого мне прочат в мужья, прославлен уже в молодые лета, отважен и весел, не увечен, хорош собою. И, раз уж мне заказано любить супруга, как-нибудь да свыкнусь с ним». И он, хоть и улыбается Блодвен и отвечает ей учтиво, но смотрит на меня со всё возгоравшимся пылом. По крайней мере, он не будет так безразличен ко мне, как отец к мачехе.

Словом, к чести его, вёл он себя достойно, одно лишь несколько удивило: когда пришёл черёд принести дары, и отец благосклонно кивнул, чтоб я поднялась и приняла их, драгоценные ларцы вручал не будущий супруг, а свёкр. Проговорив положенные слова признательности, передала дары стоящим здесь же слугам. Жених же, поклонившись, произнёс какую-то учтивость, но я не расслышала и лишь кивнула, спеша скорее вернуться на своё место.