Рыцарь и его принцесса

4

Слепо натыкаясь на стены, тщась заглушить ладонями раскаты запертого в висках вопля, металась во тьме, и погасившая свечу надежда твердила сурово и скорбно о том, что утро никогда не наступит. С рождения и до смерти осуждена бродить в этом мраке, и власть тюремщика беспредельна надо мною. Но и смерть не явится освобождением - ангелы ли, черти ли придут за моей душою, ард-риаг не отдаст её им. Обманет, откупится, спрячет... Я навечно принадлежу ему. И, пожалуй, едва ли переживу мать. Дед прав был, он прав всегда... Прав, но не поможет, его сил не достанет на то, чтоб вызволить меня из плена темницы... Да и поздно, душа моя уж отравлена чёрным ядом отцовской любви. Вот как умеет любить ард-риаг...

Хоть бы он меня возненавидел...

Так звери забиваются в норы, так я едва ль не со слезами добралась до стен своего узилища, потому что не знала иного дома. Чуть сладковатый свечной запах, закапанные воском руки Нимуэ...

- Наконец!.. – воскликнула няня единственное слово.

У меня же слов не осталось вовсе. Содрав с себя мачехин наряд, повалилась на неразобранную постель. Нимуэ укутывала в покрывало, напевала в треть голоса бесконечную песню о несбыточной любви. Наверное, оттого во снах моих витал аромат яблок, и траурно шелестел ветвями тис*…

***

В иной раз открыв глаза, увидала Нимуэ, полулёжа прикорнувшую на краю моей постели. Все свечи угасли, и даже запах их остыл и растворился. Грозовые ли тучи заслонили всякий свет, иль отчего так темно?.. Я стала бояться темноты.

- Нянюшка! – принялась тормошить старушку.

Нимуэ встрепенулась, едва не повалившись на пол, поглядела осовелыми глазами. Тяжело села, поправляя платок.

- Что такое, деточка?

- Почему такая тьма?

- Так ведь ты весь день проспала, моя голубка. Ночь уж. А свечку-то я оставляла. Из окна, видать, задуло…

Бормоча под нос, нянюшка поднялась, заходила, зашуршала чем-то. Обняв колени, я вглядывалась во мрак, обострённо вслушиваясь, не стукнет ли что через стену, не донесётся ли звук шагов. Но стены толсты, камни ревниво стерегут каждый шорох, а шаги наёмника тихи.

- Теперь-то он ненавидит меня…

Прошептала едва слышно, чуть звучнее мысли, но нянюшка разобрала, а, может, сроднившись со мною за столько лет, будучи единственной поверенной всех моих печалей и радостей, научилась угадывать и вовсе не сказанное.

- Что удумала такое? С чего бы ему тебя возненавидеть? Если и наговорила обидного, так ведь сгоряча, не со зла. Да и как не понять, сколь несладко тебе пришлось, глаза ведь у него зрячие, и рассудком боги не обделили.

- Может, ты и права, Нимуэ. – Огонёк свечи, податливый, слабый, дрожал, клонился, вот-вот угаснет вовсе. Я закрывала его от злых порывов, и, просвечивая, как хрусталь или льдинки, тонкие пальцы, он трепетал, касался лихорадочным и влажным теплом ладоней. – Мне слаще верить твоим словам, но лучше б было, если б ты ошибалась.

- Да для кого ж лучше?

- Для меня. Для него. Теперь мне было б проще любить безответно. С такой любовью я бы справилась одна. Эта напасть не из тех, с которыми проще совладать вдвоём. А он… ему бы легче было бы меня покинуть.

Нянюшка покачала белой головой и долго молчала, прежде чем заговорить.

- Не думала я, что скажу когда-нибудь такой совет. Убегай с ним, моя голубка, теперь-то уж не откажет. Боюсь я колдовства, боюсь девок-колдовок, что по следам его ходят, однако ж вот оно зло – явное, зримое. К старику в постель укладывают, а ведь и сынок его, даром что на рожу удался, хоть и на другой лад, а родителя своего не лучше. Не всегда правдиво суждение народное: мол, стар – значит мудр. Жених-то твой эвон – сколько лет прожил, а ума не набрался, да и то, что было, растерял. Помирать пора, а он, вишь, опомнился, заженихался. Подавайте ему молодую да красивую. Тьху! А сынок его зверь молодой да опасный. Доныне что, недурно было его житьё: что дерзок и смел, что в бою первый, то, верно, правда. Не дурить бы старому, признать родную кровь, раз так удался и так много послужил. Глядишь, и рассудил бы сын: не с руки дурака старого на тот свет поторапливать, сам скоро околеет. Ан тот вздумал женитьбу всем на потеху, да тем поперёк дороги встал молодому да горячему. Ну как и впрямь наследника заимеет? станется ведь с лысого паскудника! старый дурак сам себя на тот свет торопит, да ещё и облизывается. Верно ведь сужу?

- Верно, нянюшка, - мимовольно я улыбнулась. – Тебе бы риагом быть.

- Вот уж благодарствуйте! – фыркнула Нимуэ. – Такого добра не желаю. Житьё тихое да скромное – оно, конечно, скучней, да дольше. Ну да не обо мне речь. Раз верно говорю, так и совет мой верен. Проси помощи у Джерарда, кроме него не у кого искать её. А всё ж таки верно угадал тогда ард-риаг: сыскал ведь дочери защитника, что, не раздумывая, жизнь за неё положит.

Я поднялась и заходила, не зная, куда себя деть.

- Прошу, не говори таких слов, няня. Мне не нужно спасение такой ценою. Лучше скажи, что ещё ты успела узнать, пока я спала?

Нимуэ хитро прищурилась, вслед за мною прошлась по покоям, зажигая от свечи в руке другие, раз всё равно не спать.

- Новостей не так чтоб много, да и не отлучалась я надолго, всё больше подле тебя, моя ясная, сидела. Однако ж кое-что услыхала краем уха… да только туга я стала на слух, не знаю, верно ли разобрала…

- Нянюшка! – воскликнула я, едва сдерживая смех, да Нимуэ только того и добивалась, чтобы я повеселела.

- Ну-ну, не гневись на старуху, голубка. Слыхала я, будто родитель твой, думая тебе досадить, сам себе навредил. Прежде того приказал Джерарду у отравителя дознаться, кто яд дал, кто заплатил, а тут как приспела дурная блажь, да и отозвал парня из подземелий. То, что на пиру было, ты, знамо дело, лучше моего порасскажешь. Но, пока вы ард-риага злобу тешили, отравителя – того!

Нянюшка выразительно провела по горлу ребром ладони. Я невольно вздрогнула.

- Вот как… Отец оказал себе дурную услугу. Чашник мёртв, как же теперь узнать, кто распорядился о покушении?