Рыцарь и его принцесса

3

Назавтра замок шелестел шепотками и пересмешками. Суетясь по делам, Нимуэ то и дело прыскала в кулачок. Поначалу я едва ли обращала внимание на усмешки няни, а, когда всё же спросила, она лишь отмахнулась, развеселившись ещё пуще.

- Поделись радостью, няня. Быть может, посмеюсь вместе с тобою, в эти дни немного причин для веселья.

Долго уговаривать старушку не пришлось, и нянюшка поведала о том, что знала уж вся Тара. Нынче появление ко столу бастарда риага, известного драчуна и забияки, вызвало слитный вздох всех присутствующих дам, и даже Блодвен изобличила заинтересованность поднятием бровей. И причиной тому была вовсе не привлекательность бастарда, но то обстоятельство, что красота эта на некоторый срок претерпела убытки. При всём при том Стэффен казался невозмутим и даже весел, точно разыграл удачную шутку. Тотчас после его ухода пошли оживлённые пересуды и ставки: кому молодой Стэффен обязан рукотворным украшением и что явилось тому причиной.

- Не скажу, что рассказ твой так уж весел, - дослушав, покачала я головой.

- Ох, да неужто!.. – догадалась нянюшка и шутливо погрозила в смежную стену. – Ну, разбойник!..

Сжав руки, я отошла к окну.

- Боюсь, не вышло бы беды…

- Да не из-за тебя ль нашла коса на камень? Ну, не журись. Беды здесь нет, забава одна да молодая дурь.

- Ах, няня, здесь-то, может, и нет, да ведь где-то же есть она, как не быть!

На это уж нечего было возразить, да и беда себя ждать не заставила.

***

Отец не спешил с устройством свадьбы, и я не знала, какое чувство возобладало во мне: радость ли от того, что приговор ещё не свершился, или же несчастье от необходимости переживать длящееся ожидание его исполнения. Блодвен, сколь это возможно, сделалась добрей ко мне и раскрыла бы причину промедления ард-риага, если бы только та была ей известна. В любом случае, отсрочка не избавила от повинности встреч с наречённым, и, сколь ни тщилась я сыскать хотя бы единое доброе зерно, чтоб вызвать в себе пусть начаток уважения к будущему супругу, но увы – первое впечатление о нём подкреплялось раз от раза, и, вопреки чаяниям, в душе моей крепло дурное отношение к риагу. Немалых трудов стоило оставаться с ним любезной, и лишь пример Блодвен поддерживал в этом стремлении. Семь лет мачеха горит в аду, что воздвиг для неё отец, сколько предстоит вытерпеть ещё? Как долго продлится мой брак? Вера поддерживала меня, стояла на страже разума, изгоняя мысли, в которых я желала скорой кончины риагу Стэффену. Пытаясь укрепиться противу зла, я всё чаще занимала уста молитвой. Но языческое, дремучее, древнее дьявольским наваждением нашёптывало иное.

Оттого нет удивительного в том, что сон мой был неглубок и беспокоен. Как известно, тихи ночи детей, праведников и тех, чей разум и сердце пребывают в мире, а я не была уж ни той, ни другой и ни третьей. Чувствуя, что уж не усну нынче, поднялась, я отыскала впотьмах платок и набросила на плечи.

Ночь была цвета чернёного серебра. Постель Нимуэ чернела разорённым гнездом, пустая и смятая. Нимуэ не было, слабый отсвет из-под не до конца притворённой двери – няня взяла свечу с собой. Я и теперь слышала то, что сорвало едва налипшую паутину сна – неясный шорох и голос`а. Мягкая обувь позволяла двигаться почти бесшумно; я приблизилась к двери.

Нимуэ распекала кого-то, – я хорошо знала этот её тон – но распекала словно бы нехотя, по надобности и скованно. Я сделала ещё шаг, тщась разобрать слова.

- Что ж ты, парень? видать, плохо учили тебя твои плясалки. Чего ж не увернулся-то?

- Увернулся, - угрюмо возразил чуть хрипловатый мужской голос.

- То есть как это, - Нимуэ от волнения подпустила в голосе петуха и сбилась на просторечье, - как это увернулся, когда стрела – эвона, торчит?!

- В плече. А должна была – в горле.

Это был не Джед: его голос я узнала бы из тысячи иных, приглушённым и в крике, и изменённым болью. Почему он молчит? Почему?! Казалось, та самая предназначенная ему стрела засела в моём горле, затворив путь словам и дыханию.

Стэффен! – вспомнила и поняла вдруг. Вот кто отвечал Нимуэ. Но то, как он оказался в заполуночный час у моих покоев, сделалось равно безразлично, как и все прочие события, за исключением одного-единственного. И я выбежала – словно взмыла над землёй – за дверь.

И отчего-то первым увидела Стэффена. Оказалось просто: он стоял ближе всех, но тогда я про то не думала.

И не заметила на миг опешившего взгляда. Бастард риага поднял перед собой ладони, в таком жесте, словно я была взбесившейся кобылой. Ладони его были в крови – это всё, что я увидела.

- Тише, девушка! – к Стэффену скоро вернулся насмешливый тон. – Не нужно меня убивать.

- Мерзавец!..

Он рассмеялся низко и тихо.

- Вот и делай добро – плата щедрая. Верно, Джед?

- Ангэрэт, тебе не место здесь.

Я вздрогнула от этого оклика и тотчас забыла о Стэффене. Голос был ровный, пожалуй, даже чересчур. Меня не обмануть было этим спокойствием.

Только тогда увидела Джеда - он словно бы держался в тени бастарда. Нимуэ суетливо двигалась рядом, не зная, верно, как бы половчее спровадить беспокойную воспитанницу – и чёрт бы побрал её чуткий сон. На лице Джерарда, тенью в углах губ и меж бровей, проступала скорее досадливая, чем болезненная гримаса, самую малость, будто бы ровно отмеренная, как снадобье, известно, для кого: «Да, я ранен, но это, в сущности, пустяк, не стоящий твоего внимания. Покойного сна».

- Деточка… - это вступила Нимуэ – первый шажок, пробуя ногой топкую почву, но, кому, как не мне, известно: уже следующий шаг её будет куда как увереннее.

Бьюсь об заклад: ночное происшествие сохранили бы в тайне от меня, если б не кстати пришедшая бессонница.

Надо же – сговорились! Я закусила удила.

- Довольно так меня беречь! И – одна ли я полагаю, что нынче промедление некстати?

Нимуэ растерянно осеклась, точно на глазах её воспитанница превратилась в невиданное диво. Стэффен осклабился, а во взгляде Джерарда что-то коротко промелькнуло, что-то насмешливое и вместе с тем не слишком радостное. Он опустил ресницы и с наигранной покорностью произнёс: