Рыцарь и его принцесса

4

- Отец?! Но с чего он…

- Не то, Ангэрэт, - помрачнев, возразил Джерард, - важней другой вопрос: ради чего. Но ведь не тебе же самому высказал заведомую ложь лорд Остин?

- Этак недолго и с ума спятить, - проворчал Стэффен. – Не мне, ясное дело, ну так что же? Сам слышал, как ард-риаг толковал про невесту с папашей, старым пнём. Так, мол, и так: чтоб, значит, не в обиде, если что. Что невеста, значит… с изъянцем. Да что вы, и вправду ничего не знали или крутите мне? Потому и дары хрыч отвалил скромней, чем мог бы, и чем следовало бы при таком знатном сватовстве, потому и женихи скопом не толпятся… да что ж вы, ну? Кой чёрт мне врать? Гнилой мухомор не обидчив, проскрипел, мол: надкушенное яблочко ещё и слаще… у самого и зубов-то нет, у паскудника…. – Смешавшись, Стэффен обвёл взглядом нас, каменно молчащих. - Тьфу ты, бес! Так что ж, это что, неправда?

Ему никто не ответил.

Ворча про окружающих его безумцев, от которых и самому, чего доброго, недолго сделаться скорбным умом, Стэффен продолжил – следует отдать ему должное – нужное дело, в то время как от Нимуэ и, тем паче, от меня было немного проку.

Нимуэ – бочком – прибрела ко мне, взгляд у неё был виновато-заискивающий, словно у нашкодившей псицы, и я смутилась этому.

- После, няня… чего толку судить. Не теперь.

Пока грелась вода, Нимуэ вздыхала так жалостливо, что дрогнуло бы и каменное сердце, а моё было вовсе не из камня. И я сдалась.

- Всё так, как сказал Джерард. Отец возвёл на дочь напраслину. – И не стерпела прибавить, что лежало на душе: - И это печалит меня куда больше, чем если бы сказанное ард-риагом было правдой.

Обернув руки холстиной, я перелила горячую воду в глубокое блюдо.

Нянюшка же была неспособна нынче помыслить, к чему отцу порочить имя дочери. Она радовалась тому лишь, что на совесть справилась со своей должностью.

- Что же, верно, за тем был какой хитрый расчёт… не мне, пустоголовой, про то гадать. Уж не стал бы ард-риаг болтать попусту, чай, не конюх-выпивоха. И то ладно, что не сбылось по его слову, вышла бы нам потеха…

Я не сочла правильным увиливать.

- Не было – то верно, - но могло быть. И в том, что не случилось, не моя заслуга.

Нянюшка разинула рот, но ничего отмолвить не успела. Подхватив чашу и чистое полотно, я ушла к Джеду.

- Готово? – Стэффен едва повернул голову и кивнул сам себе. – Ну, держись, что ль…

- Не впервой, - процедил сквозь сжатые зубы наёмник.

- Да уж вижу, что не впервой…

Теперь это видела и я. По пояс обнажённое тело бронзовело в свете дюжины свеч, заботливо зажжённых Нимуэ. Стрела вошла ниже левой ключицы, от неё растекались, помалу истончаясь, размытые п`отом алые струйки. И на руках, и на груди, и на боках медово-смуглая кожа пестрела неровно вышитым узором – где гуще, где реже. Длинные и ровные полосы в ряд – отметина когтей, полукруги клыков, звёздчатые отметы стрел, рваные насечки лезвий… По глади воды в моих руках прошлась короткая рябь.

- Ложку, что ль, зажми зубами, - нерешительно посоветовал Стэффен. – Или ремень.

- Себе зажми, если от того легче станет. Тяни уже, ну!

- Она ж, зараза, глубоко засела…

- А иначе стал бы я тебя просить!

- А-а, ну да чёрт с тобой! До трёх считаю. Раз…

Джед резко выдохнул и прошипел неразборчивое ругательство. Тело оказалось расторопней рассудка: я ещё в оцепенении смотрела на хлынувшую кровь, а руки уже зажимали рану, руки лучше помнили уроки Нимуэ и науку, почерпнутую из заплесневелых трактатов.

- А чего было зря ждать? – осклабился Стэффен на беззлобную ругань и с любопытством повертел перед свечой стрелу, насквозь тёмно-красную. Прицокнул языком: - Эге… да такие стрелы вынимать одно удовольствие. Только с наковальни, и работа хороша. Скажи спасибо, не гнутым ржавьём в плече разжился.

- Скажу, - посулил наёмник, не шевелясь под моими руками.

Слушая Стэффена краем уха, я промывала и перевязывала рану. Нимуэ ушла из моих покоев не с пустыми руками, запасливо прихватив кое-какие снадобья и мази в поясной сумке. Одну из склянок няня тотчас дала Джерарду, сколупнув восковую крышечку. Прежде чем выпить, наёмник принюхался к содержимому. Старушка фыркнула, возмущённая недоверием к её познаниям травницы. Как бы то ни было, Джед кивнул: «Привычка, тётушка Нимуэ» и осушил склянку до дна.

Стэффен осторожно ощупывал наконечник, отскабливал от присохшей крови, принюхивался и чуть ли не пробовал на зуб.

- Не ищи, нет там яда, - блёклым голосом разрешил мои сомнения Джед. По тому, как он откинулся, прислоняясь спиной к стене и полуприкрыл веки, я догадалась, что в составе зелья было что-то сонное.

- Остолопы они там или беспечны, упустить возможность расправиться с тобой одним ударом? – недоумённо покачал головой бастард. – Стрелок был хорош, но верная отрава не худое подспорье меткости.

- Или знали, что яды на меня не действуют.

- Фью! этого и я не знал.

- Ну так знаешь теперь.

Я оттирала руки мокрым платком. Ладони, ткань, вода в чаше – всё было густо-вишнёвым с рубиновыми сполохами в свечных отблесках; заколдованный взгляд замер, вбирая в себя словно бы сгустившийся, растёкшийся цвет – крови. Я видела старые шрамы, но они не успокоили: это было давно – боль и кровь, это было – много и сильно, но было давно, было до меня. Мои руки не дрожали, занятые делом, а теперь – они стали праздными и пустыми и отяжелели, наполнившись запоздалым страхом. Прикрыв глаза, я погрузила ладони в тёплую воду, опустила на дно чаши. На коже осталась память касания, оно вплелось в линии судьбы и сердца, в холм Венеры, память о прикосновении к гибкой стали, обёрнутой горячим бархатом, что таит глубинный отголосок струнного перебора…

Я подняла ресницы и встретилась с обеспокоенным взглядом Нимуэ. Нянюшка увязала в кошель снадобья и забрала у меня чашу.

- Огнём-то оно вернее… от беды… - пробормотала язычница, выливая красную воду в очаг.