Рыцарь и его принцесса

Дары сидхе

И стану я в твоих руках
Змеёю и драконом,
И стану я в твоих руках
Железом раскалённым,

Взовьюсь в руках твоих, Дженет,
Огнём неугасимым, –
Держи меня, не отпускай –
Ты будешь невредима.

баллада "Молодой Тэм Лин", перевод М. Ковалевской.

Они пришли по первому снегу, как волки, как дурные вести.

Джед заранее знал о их приближении, как почуял Дикую Охоту, как чуял всякое волшебство, но `это волшебство несло для нас одну беду.

- Им нужен я, не ты, - чужим голосом произнёс Джед. – Уходи, пока не поздно.

Я молча покачала головой, не сойдя с места.

- Вспомни, о чём просил тебя, когда нас гнали от одной западни к другой. Они не будут милосердней убийц твоего дяди.

- Тогда я ослушалась тебя, и мы оба живы.

- Теперь не то. Настала расплата.

- Не им я стану держать ответ за своё счастье! – отчаянно выкрикнула я. – Если почитают тебя своим, так мы теперь едины, пускай берут и меня! Разве не за жизнями людскими они хищницы? Когда им вручают жизнь по своему желанию, разве отвергнут? Ведь иначе я разыщу их в Альбе и под нею!

Джед притянул меня к себе, прижался к моему лбу своим. На наши склонённые головы свадебными лепестками посыпался снег с тисовой ветви, что задел взлетевший ворон.

- Я устал бежать, - тихо и ровно сказал Джерард. – Как бы ни путал следы, как бы долго и далеко ни скрывался, они всегда настигали, как вечная погоня. Я хочу впервые в жизни пойти им навстречу и, если твоё желание – следовать за мной, я не стану принуждать тебя делать обратное.

- Не сердись на меня, - попросила я, глядя в усталые глаза.

Он невесело улыбнулся.

- Разве я могу сердиться на тебя? Для этого я слишком тебя люблю. – И протянул руку, поправить сбившуюся накидку. – У тебя снег в волосах…

Я принялась неудержимо смеяться, уткнувшись ему в грудь, едва не потеряв накидку вовсе.

- Вероятнее всего, уже совсем скоро мы будем мертвы, а ты думаешь о том, как бы я ни захворала?

- Ну так что ж? – ровно возразил Джед. – Разве умирать простуженными приятней? Подай руку, моя леди, нам предстоит не самый ровный путь.

Путь, и в самом деле, изобиловал ухабами и ямами, живо напоминая о давней прогулке в окрестностях Тары, что так сблизила нас. Но с той поры так многое изменилось, и мир вокруг, и жизнь наша, и сами мы стали иными. Но мне был лёгок этот путь... не потому ли, что обещал разрешение всему: и грозу, что завершит затянувшееся ненастье над нашими головами, и обладание тем, кто никогда не принадлежал всецело мне одной, и конец давнему обету, даже не им произнесённому? Если единственный выход сулит смерть, разве от этого он перестаёт быть лучшим выходом, когда все остальные – лишь лазейки, длящие бег?

И говорили мы о всяких пустяках, хоть я и затрудняюсь с ответом, о чём пристало говорить, идя к смерти. Впрочем, как это ни странно, но я вовсе не думала о смерти, о древних колдуньях, что чают над нами расправы, просто шла об руку с любимым мужчиной и была счастлива этим, и в кои-то веки никакая тревога не поднималась из глубин души, как бы ни было светло в ней.

Я ожидала, что они появятся как-то сразу и ниоткуда, как было в рассказе Джерарда о расправе над лордом Грэгори. Но тогда они забавлялись, похвалялись своей силой. Нас не удивило бы никакое проявление их власти, наверное, они сами знали об этом, и появились попросту, как люди, пришедшие на назначенное место, в загодя названный срок.

Они ожидали нас и встретили без угроз и видимой злобы, как старые враги, ставшие привычнее давних знакомцев. Все семеро, я не сразу увидела каждую, потому что они стояли довольно далеко друг от друга, точно были не сёстрами, а случайными попутчицами, собравшимися вместе по необходимости, и тяготились соседством.

Одна обрывала побег омелы, обвившейся вокруг ветви тиса, другая безучастно смотрела внутрь себя, сидя на стволе поваленного дерева. Они и выглядели нынче не так явственно не-людьми, словно нарочно натянули человеческое обличье, как платье с чужого плеча. Издали и не прямо глядя, их можно было даже принять за женщин, волею случая заплутавших в лесу, но и тогда не разрешились бы многие странности: сидхе надели чужой наряд, но не озаботились тем, кстати ли он сидит. Семеро женщин в предзимней чащобе, отстранённые, без припасов и поклажи, и им не холодно было в своих лёгких одеждах, невесть кому подобающих – простолюдинкам ли или знатным дамам? Алмазное сияние сочеталось с истрёпанным до паутинной прозрачности подолом, драгоценный кованый венец – с босыми не зябнущими ногами. Лица, с которых нарочито, точно румяна, стёрли дивью красоту, ворожили неживой выверенностью черт; глаза смотрели не мигая, холодно и немо, как провалы колодцев. Инакость их, обитательниц иного мира, пусть и не так остро, ощутилась и во встреченной на Бельтайн Королеве Дикой Охоты: чутьё подсказывало, что вижу не обычную девушку, но узнала я это лишь перед тем, как она возвратилась в свой мир. В семерых же сидхе нечеловеческая их суть проявлялась гораздо грубее, тревожа и поднимая со дна души древний страх перед могущественными сущностями.

Они поворачивали к нам л`ица, как цветы поворачиваются к свету; зелёные глаза, такие яркие и сияющие, каких не бывает у людей, неподвижно следили за нами.

- Человеческие дети так скоро растут, - насмешливо заметила та, чьё имя я знала – Зимняя Ночь, припомнив слова Джерарда, что он сказал однажды, чтобы оградить меня от ревности сидхе. – Она более не ребёнок.

Казалось, что сидхе погрозит пальцем, как добрая тётушка, проведавшая о шалости любимого племянника. Я вспомнила шрамы на запястьях Джерарда и внутренне содрогнулась.

- Довольно длить это, - сказал Джерард, не слушая сидхе. – Если не свобода, то смерть – она не хуже жизни, которой не владеешь.

- Разве лишь за слова матери ты ответчик? – вкрадчиво прошептала сидхе, чьи одежды были черны, как воронье оперенье. – Разве ты сам не обещал, что останешься в холмах навечно?