Рыцарь Храма Соломона

Глава 3. Братья

Бертрана и Эсташа, конечно, принимали в Орден гораздо скромнее, чем Робера. Нет, их точно так же с пристрастием расспросили перед церемонией, точно так же они подтвердили, что здоровы, никому не должны, не женаты и не помолвлены и не пытаются укрыться от правосудия. Точно так же их пугали тяжёлой и неблагодарной работой и беспрекословным подчинением Уставу и Командору, и даже, пожалуй, больше — ну не дворянину же в самом деле скрести каменные полы, таскать воду, чистить хлева и отхожие места.

Бертран, которого, в отличие от Робера, от душевного волнения не тошнило, а тянуло в неудержимое веселье, снова едва сдержался, чтобы не рассмеяться в лицо вопрошающему. Уж очень ярко представил он картину, которую тот живописал, устрашая кандидата: пытавшегося укрыться в Ордене от уз брака сначала принародно пороли, а потом выдавали бедолагу жене или невесте.

Цемония проходила в той же отдельной, предназначавшейся только для членов Ордена часовне, а не в общей, куда был разрешён вход и гостям командорства, и паломникам, и наёмным работникам. Клятву они приносили вместе, в присутствии не всего капитула, а лишь двух рыцарей, выступавших свидетелями — братьям сервиентам ни особых почестей, ни белых одеяний не полагалось. Однако души непривычных к церемониям парней трепетали от торжественности момента; кажется, даже Эсташа проняло.

Когда на плечи опустилась чёрная гербовая котта и капеллан принялся читать молитву Святому Духу, Бертран замер в странном оцепенении и осторожно сам себе сказал: «Я выбрал, я сделал шаг. Это навсегда». И тут же, зацепившись за обстоятельства, приведшие его в эту часовню, потянулись ниточкой греховные мысли о человеке, породившем его. Впоследствии Бертран иногда спрашивал себя, не стали ли несчастья, постигшие Орден, расплатой за ложь, с которой началась его новая жизнь? Но в тот момент, когда он стоял на коленях посреди залитой солнцем часовни, знания его были ничтожны, а мысли заняты другим: он надеялся, что, став монахом, надёжнее и вернее отмолит душу матери и избавит её от вечных мук.

Когда брат кастелян деловито и аккуратно выбривал Бертрану на макушке тонзуру, тот старался сидеть ровно и не ëжиться под лезвием. Отчего-то хотелось плакать. Почему он так легко отрёкся от своей свободы, своей воли, своего имени, трудом и потом заработанного в Каркассоне, от возможности полюбить какую-нибудь смешливую продавщицу овощей, от возможности когда-нибудь привести в лавку важного толстощëкого карапуза и начать объяснять признаки добротной шерсти? И почему сейчас так жаль было колечек волос, беспомощно падающих в прах под ноги? Потому что сбритые локоны были реальными, а хорошенькая жена и славный мальчуган — воображаемыми? Вдруг ясно вспомнились вопросы и предостережения, то, что пытались донести этими вопросами. И возможность — десятки возможностей! — передумать. Поздно. Теперь — поздно…

— Ну вот и всё! — бодро сообщил кастелян. — Сейчас приведу в порядок твоего приятеля и выдам вам одежду. Как тебя? Брат Эсташ? Усаживайся. И не дëргайся, чтобы криво не получилось.

За время, пока выбривали макушку Эсташу, Бертран сумел взять себя в руки и успокоиться. Он же всё решил! Ещё тогда, в ночь после ухода таинственного господина. Бертран вспомнил, как сиротливо бродил до рассвета по дому, касался пальцами с детства знакомых вещей. Как бессильно плакал и разговаривал с отцом, как святотатствовал, ругаясь с матерью. И спрашивал — за что ему это? Он ведь… Он не имеет права тут оставаться! Он ведь не Мерсье. Он не имеет права ни на эту фамилию, ни на этот дом. Он — ублюдок. И то, что ублюдок благородных кровей, дела не меняет. И как решил отречься от всего и вверить свою жизнь и душу Богу, тоже вспомнил. Не над чем тут плакать. Всё правильно.

— Две сорочки, две пары штанов, две пары подштанников, плащ пока выдаю один — летний, с приходом холодов выдам второй, тюфяк соломенный, покрывала… — Брат кастелян педантично перечислял выдаваемое.

Один раз прервался, критично оглядел Эсташа и принёс ему рубахи пошире.

— Вот так, те маловаты были.

— Спасибо, дорогой брат, за вашу заботу, — расчувствовался Бертран, проведя опытной рукой по вещам и привычно оценивая качество ткани. — Одеяния на диво добротные и сидеть будут, словно на нас шили.

Брат кастелян только поджал губы, но было видно, что ему приятно:

— Нет малых дел в служении Ордену и Богу. Вы не должны своим видом наносить Ордену урона, дорогой брат. Итак, отныне обязанность следить за чистотой и опрятностью вашей одежды полностью возлагается на вас. Помните, что ничто — даже тюфяк и исподнее — вам не принадлежит, и за утерю или порчу будет строгий спрос. Грязная, рваная одежда так же богопротивна, как сквернословие и грубость в разговорах.

— Мы понимаем, любезный брат, и приложим все силы.

— А вот я когда в госпиталь воду таскал, так там больной брат так ругался! Я и слов-то таких не знаю, — влез в приторно-сладкую беседу непрошибаемый Эсташ до того, как Бертран успел наступить ему на ногу.

— Брат Гийом верно служил Ордену на Востоке почти тридцать лет, был тяжко ранен в Сидоне четыре года назад и в наше командорство прибыл недавно. Раны и телесные недуги не позволяют ему более служить Ордену мечом, — снова недовольно поджал губы едва оттаявший кастелян. — Он страдает от боли и озлобился от жизни, полной лишений и скорби по братьям, павшим при потере Иерусалимского королевства **. Негоже брать примером чужие грехи, а брата Гийома следует любезно поправлять, дабы любовь братьев и покой исцелили его болящее сердце.