Рыцарь Храма Соломона

Глава 4. Лёгкий шелест ветра

«…Вину молва возложит, как всегда,

На тех, кто пострадал; но злодеянья

Изобличатся правдой в час Суда.

Там узрят, как над Сеной жизнь скудна,

С тех пор как стал поддельщиком металла

Тот, кто умрёт от шкуры кабана…»

Данте Алигьери. Божественная комедия.

Бертран дышал словно рыба, выброшенная на берег, и удивлялся, как он ещё неделю назад мог радоваться тому, что получил оружие.

Первым неладное заподозрил Эсташ, когда полностью облачился и взвесил в руке меч.

— А как во всём этом шевелиться, да ещё и на лошадь залезать? — подозрительно спросил он.

Робер пожал плечами:

— Обыкновенно. Не очень удобно, конечно, поначалу, но ничего. Это у вас ещё облегчённая кольчуга и ножные латы без поножей, в полной ещё тяжелее. И головой крутить в шишаке легче, чем в шлеме, да и обзор лучше. Ничего, привыкнешь.

— Ага, — без восторга согласился Эсташ, поводя отяжелевшими плечами и ощупывая голову.

Первые дни Робер больше говорил и показывал, чем заставлял делать, и тренировки Бертрану даже нравились — Робер часто увлекался и начинал рассказывать, как появилась та или иная стойка, истории о рыцарях, применявших их в разных случаях, и живописал поединки. Даже соглашался по вечерам — после уговоров — петь баллады про этих самых рыцарей. За что и получил строгий выговор: баллады о героических битвах допускались, а вот восхваления прекрасных глаз и локонов, исполняемые чистым голосом романтичного Робера — нет.

Рассказчиком и певцом Робер был отличным, а учителем — так себе.

Но однажды на стук деревянных мечей прихромал брат Гийом. Постоял, покачал головой и отодвинул Робера, небрежно бросив тому:

— Один сосунок других учит. Тебя самого ещё учить и учить, в настоящем бою тебе жить минут пять. Придётся потеть вместе с ними. Отойди.

Робер дико покраснел и отступил. А Гийом с прищуром уставился на Бертрана и Эсташа.

— Бегом в Большой дом и назад мухой в полном облачении.

— Так мы и так почти в полном…

— А плащи где?

— Зачем плащи-то? Они ж пока вообще ничего не умеют, только путаться в по́лах будут, — не утерпел Робер.

— То-то и оно, что будут. Пусть сразу учатся отбрасывать и не путаться. А ты пока приведи-ка с конюшни моего жеребца. Знаешь какого?

Робер кивнул.

— Да, серого рысака. — И поспешил выполнить указание.

Вернулся, ведя на поводу серого в яблоках жеребца и потирая укушенное плечо — злющая скотина была вся в хозяина.

Брат Гийом с нежностью погладил морду и тяжело глянул на возвратившихся парней.

— Холку натрёте, с самих шкуру сниму. У вас лошадки попроще, конечно, будут, и пониже, научитесь ездить на Мартине — с других тоже не сковырнётесь. Вам не для того лошадей дают, чтобы вы на ногах бегали и мечом махали, половина успеха — это обученный конь, который и лягнёт, и куснёт, и намертво встанет, когда надо. А плохого седока они за весту чуют и помогать не будут. Давайте, недоноски, показывайте, кто что умеет. В седле-то хоть сидели?

Бертран с Эсташем обречённо переглянулись.

— Я езжу… ездил в порт за товаром всегда верхом, но это было нечасто, я не очень хороший наездник.

— Запрыгивай. И кружок сделай.

Бертран подошёл к жеребцу, у которого высокомерие было написано на морде, схватился подрагивающими пальцами за уздцы. Взгляд старого тамплиера прижигал между лопаток и нервировал. Куча железа тянула вниз, а рысак был высоченным, гораздо выше лёгких лошадок, к которым Бертран привык. Он беспомощно огляделся:

— А приступочек бы…

— Чего-чего тебе?!

Подлый жеребец скосил глаз на Бертрана и заплясал.

— Ну! Тебе поджопником помочь? Жопу-то на орденских харчах, я смотрю, отожрал знатную.

Бертран вспыхнул и забросил себя в седло — по ощущению, на чистой злости. Вот урод! И ничего Бертран не нажрал, это мясо само наросло. Подобрал поводья и сделал кружок.

— Как есть мешок с дерьмом. Брат Робер, с командором поговори, пускай уже выделяют им коней, тут каждый день надо потеть, — вынес вердикт Гийом. — Ты. Сваливайся. Теперь второй. Что, вообще никак? Ага, и куда катится Орден? Ну да, половину войска на Востоке перебили, сейчас король вторую в Аквитании об англичанишек угробит *, и останется нам только крестьянских сосунков верховой езде учить. Хмм… Скажи-ка, через стены в господский сад лазил по малолетству? Поглазеть на благородных дам или гранатов попробовать?

Теперь малиновыми ушами обзавелись все трое.

— Ну…

— Так вот представь, что спина лошади — это верхушка стены, только низкая и шевелится. И запрыгнуть надо быстро, пока не двигается. Левую руку сюда, правую сюда, нога и толчок. Ага?

Эсташ посветлел лицом, кивнул и вскочил в седло. И тут же испуганно вцепился в гриву, ощутив под собой живую массу.