Рыцарь Храма Соломона

Глава 8. Капитул

В воскресенье Робер шëл на капитул с неприятно сосущей пустотой под рёбрами. За пару дней, что прошли с возвращения, он успел по-другому взглянуть на происшедшее и теперь не был склонен преуменьшать свою вину.

Он влился в ручеёк, медленно стекающийся к залу собраний, перекрестился на входе и стянул с головы скуфью. Занял своё место. Брат Климент закрыл дверь изнутри на засов.

Командор откашлялся.

Прекрасные сеньоры, братья, встаньте и восславьте Господа нашего, чтобы Его святое милосердие было с нами!

Робер вместе со всеми встал и рассеянно пробормотал «Отче наш», потом прослушал краткое воззвание командора, размышляя, как и в чëм признаваться. Совсем во всëм? И в том, о чëм вëл разговор с Бертраном? Представив последствия, аж зажмурился от ужаса. Ещё и подговаривал молчать о разговоре. Рыцарь. Храмовник. Позор Ордена.

Надо сознаваться. Но тогда пострадает Бертран. Нет, про разговор нельзя. Так. Про собственные грехи Бертран пускай сам рассказывает, если посчитает нужным, а Роберу бы своё унести.

Закончив говорить, командор провозгласил стандартную формулу:

— Братья, кто чувствует за собой какое-то прегрешение либо знает, что совершил поступок, недостойный храмовника, пусть выйдет и предстанет перед капитулом.

Робер тяжело вздохнул и шагнул вперёд. Поприветствовал собрание, преклонил колени перед командором. Спину кололо от взглядов, уши горели.

— Говорите, дорогой брат, без страха, как на исповеди.

— Находясь в дороге по поручению Ордена, мы вступили в бой с разбойниками, напавшими на путешествующую даму. Поскольку время было позднее, после сопровождения дамы до безопасного места я принял решение не продолжать путь до ближайшего командорства, а заночевать у мирянина, отца спасённой дамы, графа Обри де Фуа, — кратко пересказал Робер события.

Замялся.

— В гостях я, несмотря на запреты, выпил полкубка вина, дабы не обижать хозяина. И… любовался красотой дамы.

Командор задумчиво посмотрел на Робера, у которого от волнения краска постепенно начала расползаться по шее и щекам.

— Не ездить ночной порой не грех, а похвальная предосторожность. Если бы вы по глупости навредили лошадям, Дом рассматривал бы это как воровство. Чего не могу сказать о вине и уж тем более об услаждении взора девицами. Что-то ещё?

И тут Робер смалодушничал и мотнул головой, не поднимая глаз. Хорошо, что это сошло за позу смирения, смотреть в глаза командору было стыдно до тошноты. Командор хмыкнул ещё раз.

— Обри де Фуа… Брат Бертран, подойдите.

Бертран, слушавший Робера с замиранием сердца, едва не сплюнул от злости — ну что за прекраснодушный идиот достался им с Эсташем! Хоть бы Эсташа не опросили, а то точно конец. Хотя… Где надо, Эсташ молчать умел, как оказалось, не то что некоторые благородные рыцари.

Бертран неспешно поднялся, лихорадочно соображая, что и как говорить, шагнул вперёд, поклонился командору и всем собравшимся.

— Дорогой брат, вы неотлучно находились с братом Робером?

— Ойль, мессер.

— Всё ли было так, как рассказал наш дорогой брат?

— Совершенно всё. Брат Робер не соблазнился ни пищей, в изобилии подававшейся к столу, ни вином. Чтобы не обижать хозяина, выпил за трапезой не больше пары глотков вина, разбавленного водой, и съел один кусок житного хлеба.

— Совершенно всë… — задумчиво повторил командор. — А что насчёт дочери графа?

— Что касается девицы, то тут брат на себя наговаривает: оная девица сидела напротив и постоянно что-то спрашивала у брата Робера, привлекала его внимание. Оделась очень ярко. Брат же вёл себя пристойно, на девицу старался не смотреть, прервал графа, когда тот в отцовских чувствах принялся превозносить красоту дочери, сразу предупредил, что ни исполнять, ни слушать любовные баллады не будет.

Командор усмехнулся.

— Так, с этим понятно. Позволю только заметить, дорогой брат, что решать, наговаривает на себя брат Робер лишнего или нет, будет капитул, а не вы.

Бертран, на примере Эсташа усвоивший, как надо принимать порицание, состряпал виноватую морду и смиренно склонил голову.

— Но меня интересует другое. Граф принял брата Робера как дорогого гостя, а гостя следует развлекать ещё и беседами. О чëм был разговор после ужина? Или… вы сразу отправились спать? — неожиданно спросил командор и цепко глянул на Бертрана.

Хе, а мессер-то, похоже, графа знает. Бертрану показалось, что от Робера шибануло волной ужаса. Лазейку ему оставили: можно сказать, что они сразу ушли спать. Лазейку… Или ловушку, если командор действительно знает графа.

— Нет, мессер, брат Робер остался с графом и беседовал о Боге, — как на духу сознался Бертран.

— Граф упоминал, что его семья вот уже больше как полста лет отреклась от катарской ереси, да простит меня Господь и братья за упоминание этой мерзости. И что принять под своим кровом воинов Христовых для него большая честь. Весь остальной вечер граф восхищался умением Ордена управлять вверенными землями.

— Да-а?!

Вот точно знает. И подсобил же бес спасти дочку именно этого пьяницы и болтуна.