Рыцарь Храма Соломона

Глава 9. Пасха

Страстная неделя то тянулась, то летела. Вся чёрная братия в поте лица усердно мела, мыла, чистила, скоблила, чинила, не забывая поститься и молиться. Для совершения таинств в помощь капеллану пригласили священника из соседнего прихода, все храмовники исповедались.

Если в постоянных разъездах от Бертрана с Эсташем никто не требовал строгого соблюдения канонов, то в самом командорстве им, так же, как и рыцарям, приходилось довольствоваться одним вечерним приёмом пищи. И хотя по уставу блюсти строгий пост обязаны были только рыцари, жрать мясо и упиваться молоком за сержантским столом, когда за соседним рыцарским печально пережёвывают капусту, было бы странно. И благопожелания не морить голодом чёрную братию оставались благопожеланиями.

Эсташевым мощным телесам скудной пайки из бобов, каши или овощей, слегка сдобренных оливковым маслом, и разнообразных трав * было категорически мало, и Бертран, переносивший тяготы поста гораздо проще, иногда отдавал ему ещё и часть своей порции. А тот только светил голодными глазами, на что капеллан даже заметил как-то, что храмовнику до́лжно уметь одолевать страсти, терзающие бренное тело.

Когда же в четверг братья пекари взялись за пасхальный хлеб и аромат поплыл над командорством, Эсташу уподобилась вся братия. Пахло невыносимо прекрасно!

Наконец солнце Великого четверга покатилось на закат, и началось первое триденствие. Часовня стояла тихая, тёмная и красивая. Под молчащие колокола началась месса.

Когда рыцари омывали ноги нищим, Эсташ выглядел таким довольным, что Бертран сунул локоть ему в бок и шепнул, чтобы состряпал рожу поблагообразнее. После омовения ног Робер занял положенное место на хоре ** и запел гимн. Началась церемония перенесения Святых Даров; под гимн Pange lingua, прославляющий Евхаристию, обнажили алтарь. Голос Робера плыл над командорством, и братья замирали от душевного трепета.

— За такой голос половину смертных грехов простить можно, — зачарованно шепнул кто-то из молящихся. Бертран раздулся от гордости, словно это его похвалили.

Пятница прошла в положенной скорби, посте и молитвах. С рыцарского стола единственный раз за год исчезли скатерти — в знак скорби храмовники ели скудный пятничный ужин на голых досках. Но общее приподнятое настроение уже заставляло светлеть глаза. В груди покалывало от детского ожидания праздника и чуда. Скоро…

В Светлую субботу в командорство стали съезжаться гости: родственники и друзья некоторых братьев, какой-то чиновник из Перпиньяна с семейством. К Роберу приехал брат, к Эсташу мать. Бертран от души порадовался за друга — такое изумлëнное и обрадованное лицо было у того. Эсташ едва вспомнил, что нельзя обниматься, с тоской огляделся и ограничился поглаживанием руки. Бертрану же было ужасно грустно, потому что ему некого было ждать.

Гостей привечали, размещали в гостевых покоях сообразно статусу. Для всех нашлось место и на праздничной службе, и в отдельном гостевом доме. А гостям командора — и место за столом в трапезной храмовников. Ничего необычного в том не было, если бы гостем командора не оказался… граф де Фуа со старшим сыном. Сердечно приветствующий его командор насмешливо глянул в глаза застывшему от ужаса Бертрану.

Через час, разместив гостей и отыскав Бертрана, забившегося в дальний амбар, командор хлопнул прощающегося с плащом лгуна по плечу.

— Дыши. Тебе ли бояться. — Тут командор глянул на Бертрана так, что тому мгновенно захотелось провалиться под землю — не он один обладал умением говорить правду, ничего не сказав.

А командор продолжил:

— За наглую ложь прямо мне в глаза своё ты уже получил. Считай, я впечатлился твоим самообладанием, изворотливостью, хорошо подвешенным языком и готовностью выгораживать своего рыцаря. Но использовать эти умения надо во благо Ордена, а не для личных надобностей и прикрывания собственных грешков. Ничего с братом Робером не случилось бы, если бы выпороли его, а не тебя, умнее бы был впредь, думая, с кем и о чëм беседы ведёт. Ну ничего, я с ним ещё отдельно поговорю, всё второе триденствие у меня рта не закроет. И ещё. Другому сержанту говорить не стал бы, но так как ты далеко пойдёшь… На будущее: тебе, как простому торговцу, это неочевидно, но Орден могущественен ещё и потому, что рыцари Храма, вообще-то, не безродные простолюдины и вхожи в любые двери. Потому что за любыми дверьми у них имеются родственники, соседи и друзья детства. Граф Обри де Фуа — мой троюродный племянник.

Братья кашевары сегодня расстарались на славу: запечённые бараньи ноги, натёртые травами, фаршированная каштаном и дикими яблоками разная птица, рыба из собственного прудика и морская, копчёные угри и распространяющий умопомрачительный аромат жареный на вертеле кабан, о котором так грезил Эсташ. Заморские орехи и цукаты на сверкающих серебряных подносах, сладкий белоснежный пасхальный хлеб, искусно, с узорами, выкрашенные яйца, душистые сыры и рубиновое терпкое вино, широко льющееся в праздничные кубки.

— Не свезло, — философски заметил Эсташ, сыто и лениво обгрызая косточки и глядя на кафедру.

Командор не обманул: всё триденствие Робер пел гимны и читал псалмы и сейчас выглядел так, словно вот-вот упадёт в обморок от ароматов.

— Ничего, его сейчас сменят, — тихо хмыкнул Бертран.

— Главное, чтобы с голодухи не накинулся — будет потом животом маяться. Я ему успел перед чтениями кусок сыра сунуть — доживёт. Тебе, кстати, тоже бы помнить об умеренности. Эсташ глянул в ответ красноречивым взглядом — «это будет потом, и я лучше потом помаюсь животом, чем сейчас удержусь», — и очередные косточки жалобно затрещали под его челюстями.