Рыцарь Храма Соломона

Глава 10. Благими намерениями

Робером в пути ожидаемо не получилось. Во-первых, Бертраново место рядом с Робером плотно занял ещё один его почитатель из семейства де Фуа — старший сын графа. Он светил восхищëнными глазами на Робера ничуть не хуже сестры и без конца приставал к рыцарю со всякими расспросами что на привалах, что в дороге. А во-вторых, к самому Бертрану граф и его сын относились как и надлежало относиться благородным господам к простолюдинам: вообще не замечали. Бертран и не заметил, как они с Эсташем оказались замыкающими в кавалькаде. Оно, конечно, так и положено было по правилам передвижения, но… А Робер даже головы к ним не повернул.

Это царапнуло Бертрана ещё в прошлое посещение замка, но тогда, занятый своими горестями, он не сильно обратил внимание на нехорошее шевеление в душе. В командорстве между рыцарями и сержантами разница, разумеется, была, и субординацию по отношению к Роберу Бертран соблюдал неукоснительно. Но это было скорее подчинение старшему по званию. Общие волнения, одновременный приход в Орден и совсем небольшая разница в возрасте накладывали отпечаток на отношения. К тому же, когда и к тебе, и к дворянину обращаются одинаковым «брат», и на капитуле ты сидишь рядом с белоплащными, разве что чуть подальше, чем старшие храмовники, и наказать вас могут совершенно одинаково, — поневоле забываешь своё место в мире. Бертран с неприятным удивлением понял, что уязвлëн положением невидимки при благородном дворянине. Как будто они с Эсташем и не рубились тогда с головорезами наравне с Робером!

Бертран попереживал, повспоминал, как гордился своим ремеслом торговца и званием свободного горожанина, с удивлением понял, что за прошедшее время стал относиться к собратьям по ремеслу чуть ли не с пренебрежением, и твёрдо решил покаяться на следующем капитуле в грехе гордыни. Патрулирование дорог и частые сопровождения купеческих обозов привели к появлению этакого снисходительного дружелюбия овчарки к охраняемым овцам. Ну… полезно оказаться иногда и пустым местом.

Пока Бертран ковырялся в своих чувствах, Этьен продолжал допытываться до самых мелких подробностей жизненного пути Робера. Бертран заинтересованно вслушался.

— …Да как обычно. Сначала в одиннадцать пажом к сеньору, в тринадцать уже оруженосцем к нему же. Посопровождал его всюду лет пять, оружием владеть научился да всяким воинским премудростям. Этикету, опять же. Почему таким молодым в рыцари посвятили? Да просто повезло мне: турнир был, а граф с вечера занемог. Но не сниматься же с турнира, уже всё заявлено было, ещё стали бы говорить, что граф испугался. Ну вот. Он на коня садится, а сам едва держится. Противника-то из седла выбил, но и сам сознание потерял, упал и ногой за стремя зацепился. А жеребцы без седоков остались, решили между собой отношения выяснить — затоптали бы его или шею свернули, хоть и в доспехах. Я, если честно, не помню, как на арену выскочил, как на узде повис, с той стороны оруженосец тоже выбежал, на второго жеребца умудрился вскочить и чуть в сторону отвести. Короче, разняли, успокоили, графу помогли. Ему только ногу вывихнуло да кровь носом пошла. Нас прямо там, на арене, с тем оруженосцем обоих в рыцари и посвятили. Говорю же, повезло.

Бертран представил себе двух закованных в латы, взвивающихся на дыбы жеребцов, молотящих передними копытами, и человеческую фигурку между ними без какой-либо защиты, поëжился.

— А потом? — жадно спросил Этьен. Робер пожал плечами.

— А что потом? Праздновали уже после в замке, когда граф выздоровел. Весело было и красиво.

— Как вы стали храмовником?

Бертран с любопытством глянул на Робера. А действительно, как? Почему-то этот вопрос ему в голову не приходил. Робер вдруг поскучнел.

— Решил посвятить себя Богу, — ответил сухо и ускорил коня.

Брат Климент, назначенный главным, оказался первостатейным занудой и педантом — самое оно для проверяющего.

Бертран бы даже порадовался, если бы занудство не распространялось на все аспекты жизни и не касалось и их троицы тоже. Для начала брат Климент вытребовал отдельное помещение для сна. От предложенной уютной комнаты в самом замке отказался, настоял, чтобы храмовников поселили уединённо «для молитвы и блюдения Устава», и граф отвёл им отдельно стоящий домик садовника, а садовника временно переселил.

Бертран сердито швырнул свой соломенный тюфяк на глинобитный пол и мысленно пожелал брату Клименту радикулита — в комнате, которую предлагал им граф, стояли добротные кровати и не гуляли сквозняки. Ладно в походе на земле спать, но когда в том нет нужды? Ещё Климент стребовал на месяц свечей, так как «сказано братьям спать при свете свечи, чтобы темнота и лукавый не подбивали братьев на непотребное». И разбудил он парней — ну правильно! — как в монастыре по лету положено, в четыре утра. После молитвы Богоматери погнал на тренировку: «А кто отменял приказ командора вам по три часа упражняться с оружием?» И только пото-о-ом, позавтракав, — «брат Робер, вам следует сторониться мирского стола, ибо, во-первых, за столом присутствует дева, во-вторых, пить вина у мирян не положено, в третьих, сначала едим мы, потом сервиенты. Что вы расселись, брат Бертран? Прислужите рыцарю! Брат Эсташ, тебя тоже касается, где моя миска и почему кубок до сих пор пустой?» — они приступали у работе.

Так что всякий раз к моменту, когда надо было считать и учитывать, вся троица пребывала в таком скверном расположении духа, что не склонна была прощать ни одного неучтëнного буасо ** пшеницы, неверно посчитанного денье или пропущенной запятой в долговой расписке. Робер в пух и прах разругался с графским сенешалем из-за беспорядка в договорах. Бертран с особенным наслаждением посчитал и проследил, чтобы брат Климент внёс в отчёт, что за последние два года расходы юной Мариз увеличились в три раза по причине неумеренного приобретения дорогих тканей, и можно очень хорошо сэкономить, урезав покупку венецианского шёлка. Эсташ довёл повара до попытки мордобоя, срезав и взвесив мясо с костей, предназначавшихся собакам. Словом, графство вывернули наизнанку и пристрастно изучили внутренние швы.