Рыцарь Храма Соломона

Глава 11. Разговоры по душáм

На следующее утро бодрый, хорошо выспавшийся брат Климент, велев собираться и готовиться в обратную дорогу, ушёл с окончательным отчётом к графу. Бертран с Эсташем ушли седлать коней, домик садовника опустел. Робер поторапливался, ему очень хотелось успеть ещё разок пересечься с Мариз в саду — утром в часовне она шепнула, что пойдёт прогуляться в цветник, что недалеко от домика садовника. Робер торопливо скатал тюфяк, уложил в походный мешок кружку, ложку и столовый нож. Поправил меч и кинжал на поясе, накинул плащ, провёл рукой по коротко стриженными волосам и слегка пригладил поросль на щеках, прежде чем покрыть голову. Сбрить бы бороду да волосы отрастить и показаться Мариз таким, каким он был раньше, — с шапкой густых вьющихся волос до плеч, с гладкими щеками. Робер мечтательно улыбнулся и поторопился на выход.

В дверях столкнулся с Эсташем. Шагнул вправо, пытаясь обойти сержанта, но тот тоже сдвинулся вправо, Робер шагнул влево, но снова наткнулся на брата.

— Что ты? — нетерпеливо дёрнул головой Робер. — Отойди, мне идти надо.

— Нет.

— Что?

— Никуда вам не надо, и никуда вы не пойдёте.

— Ты чего? Пусти же!

— Нет. Сядьте и сидите тут до отъезда, вы никуда не выйдете из домика.

Робер аж притопнул от злости и понимания, что теряет время:

— Да что с тобой, бесноватый?!

— Не ори! — грубо рыкнул Эсташ и толкнул Робера так, что тот отшатнулся, пытаясь удержать равновесие. — Я сказал, что на свидание ты не пойдёшь. Ни сегодня, ни завтра, никогда. Был уговор, что вчера ночью последняя встреча.

Робер застыл.

— Что ты несёшь? Я не собирался…

— Тц-ц-ц, а вот лгать братьям — грех. Это не с прекрасной ли Мариз де Фуа там сейчас Бертран разговаривает? К ней торопишься?

Робер покрылся холодным потом и рванулся к окну. Невдалеке от домика Бертран чёрным вороном над голубкой нависал над Мариз и что-то говорил ей. Она горячо отвечала, спорила, яростно мотала головой, но вдруг поникла, опустила голову и пошла прочь.

— Мариз, нет, стой! — Робер рванулся на улицу, забыв об Эсташе.

А тот схватил его и скрутил руки за спиной.

— Пусти! Пусти, мерзавец! Да что ты себе позволяешь!

Эсташ перехватил его под локти одной рукой, а второй зажал рот.

— Не ори, я сказал, а то не всё графство в курсе твоих любовных переживаний. Да тихо ты, любовничек! И вот ведь семейка поганая — что папаша до греха доводит, что дочка.

Робер хрипел, рвался и бился, чувствуя, как в глазах начинают плавать пятна, но медвежья сила Эсташа за год изобильной пищи и нескончаемых тренировок стала просто неимоверной — Роберу казалось, что он бьëтся в колодках. И наконец поник, лишь поднял глаза к окну, чтобы успеть в последний раз взглянуть на хрупкую фигурку, удаляющуюся прочь.

Мариз торопилась в сад. Туфельки стучали по каменному двору, словно кастаньеты, перекликаясь с поющим сердцем. Было сладко и страшно. Вот сейчас. Сейчас она увидит его ещё раз. Может, мельком. А может, он найдёт возможность поговорить подольше. Все подарки ушли командорству, а ему ничего и преподнести нельзя, только один тонкий плащик и выдали всего. Даже ни один рысак из графских конюшен не достался! Может, хоть что-то… Робер сказал, что можно одежду и оружие, только у командора разрешения испросить. Можно и съездить через неделю в командорство. Поблагодарить за спасение ещё раз, передать и коснуться пальцами его пальцев. Он улыбнётся. Чуть-чуть, самыми уголками губ. У него такие глаза… Глубокие, тёмно-карие… А ресницы — длинные, чуть загнутые. Зачем он ушёл в монахи? Если бы… Господи, прости, что же она… Нельзя так… Хотелось плакать, хотелось смеяться. Хотелось смотреть на него всегда.

Мариз так была поглощена своими мыслями, что не заметила вставшего на дороге Бертрана. Весь в чёрном, с сумрачным лицом, он словно вырос из-под земли.

— Брат Бертран, вы испугали меня, — дрожащими губами улыбнулась Мариз. — Я задумалась и не заметила.

— О чëм? — зло спросил храмовник.

— Что? — Мариз растерянно хлопала глазами.

— О чëм же вы задумались, добрая сестра, что не видите дороги?

Мариз надменно вскинула голову. Да как он смеет! Будет какой-то простолюдин, пусть даже и храмовник, отчитывать её — дочь самого графа де Фуа!

— Я не понимаю вас, брат. Что вы себе позволяете?

— Не понимаете? Правда? Куда вы опять идëте?

— К вам. Я хотела спросить, что из одежды можно ещё преподнести в дар. Может, шерстяные одеяла?

— Ваш отец уже щедро отблагодарил Храм. А вы можете пожертвовать просто деньгами. Но зачем сами утруждаетесь? Преподнесите разом крупный дар, да не своими ручками, а через слуг. У вас нет слуг?

При мысли, что можно просто распорядиться, не приходя сюда, не имея возможности хоть ещё разок взглянуть на Робера, Мариз пришла в такой ужас, что он отразился на её лице.

— Вы ведь к нему идëте, добрая сестра, — выплюнул Бертран. — Вы понимаете, что с ним будет, если он поддастся? Его изгонят из Ордена. — И, уловив проблеск безумной надежды в девичьих глазах, качнул головой. — Нет, даже не надейтесь. Лишение плаща — это либо пожизненное заключение в тюрьме, либо заточение в монастыре с самым суровым уставом до конца жизни. Да Робер недолго протянет — не переживёт позора. За что вы хотите так отблагодарить своего спасителя?