Рыцарь Храма Соломона

Глава 12. В путь

Робер пришёл в госпиталь, когда Бертран, закусив уголок покрывала, смаргивал слëзы, а Эсташ сноровисто наносил мазь ему на спину. Бертрану было дико стыдно и обидно, и поэтому он гордо хлюпал носом, отвернувшись к стене, пока Эсташ умиротворяюще бурчал что-то до боли похожее на «чтоб у них руки поотсохли». Из-за жалости друга жалеть себя хотелось ещё больше. Во-первых, было стыдно, что попался: от воспоминаний о капитуле и взглядах братьев до сих пор горели уши. Во-вторых, обидно по той же причине — можно было бы и не попадаться! В-третьих, было больно. В-четвёртых, стоило поразмышлять, как вообще из скромного, исполнительного и набожного брата он превратился в глазах окружающих в вечно попадающего в передряги сопляка, которого постоянно наказывают. И поэтому Бертран хлюпал носом, благополучно притворяясь, что ревёт от боли, а совсем не потому, что позорно захотелось поплакать. А посему ещё одному свидетелю совсем не обрадовался.

Робер молча отобрал у Эсташа склянку, присел на край ложа и осторожно, едва касаясь, продолжил наносить снадобье. Бертран оценил — чуткие пальцы Робера действовали не в пример нежнее Эсташевых лапищ.

— Я ничего не понял, — сообщил Робер, помолчав немного. — В чëм и зачем ты сознавался, и за что тебя так сурово наказали?

— Что непонятного, — тихо буркнул Бертран, продолжая рассматривать стену. — Сказано же — в грехе неуëмного любопытства и страсти к подслушиванию. Ау, жжёт!

— Терпи, на рассечённую кожу попало, сейчас пройдёт. Ещё кусочек обработать осталось. Ну, допустим, любопытством ты всегда страдал. А сознался-то зачем? Что-то я не замечал за тобой раньше излишней набожности и склонности к самобичеванию… Эсташ, подай холстину плечи укрыть.

— Зачем самому бичеваться, когда братья прекрасно справляются, — сердито огрызнулся Бертран.

— И всё же? — Почему, почему… Потому что командора подслушивал, а тот его застукал. Ну попробовал бы он не покаяться, — с головой выдал Эсташ приятеля.

Робер аж крякнул.

— Однако. Ты, Бертран, лёгких путей не ищешь. Зачем? Что там подслушивать-то? Как он брата пекаря ругает за непропечëнный хлеб?

— Это раньше… Ну… Когда гость приезжал.

Глаза у Робера блеснули.

— Ух ты. И как умудрился! А… А много услышал?

— Не знаю, много, наверное.

Робер оглянулся по сторонам, но в командорстве Сент-Коломб-де-ла-Командери хворых как обычно не было, и госпиталь пустовал.

— Перескажи, а?

Бертран устроился поудобнее и шёпотом пересказал всё, что запомнил. Робер слушал с азартом в глазах, иногда мотал головой в знак несогласия, а под конец всё больше мрачно кивал. Потом вздохнул.

— Да, я тоже слышал такие рассуждения. Хотелось бы, чтобы прав оказался командор Ноэль, но почему-то кажется, что прав его гость.

— А я вот слыхал, что Великий магистр приезжал в Европу специально, поговорить с выборщиками папы и раздать подарки. Чтобы выбрали именно Бенедикта, — неожиданно встрял Эсташ, тоже внимательно слушавший разговор.

Бертран скосил глаза — источник столь глубоких и внезапных познаний неграмотного крестьянина угадывался на раз.

— Это откуда у брата Гийома такие сведения? — взъерошился Робер, тоже сделавший верные выводы.

Эсташ оскорблëнно поджал губы — усомниться при нём в уме и дальновидности брата Гийома и его способности разбираться в политике Ордена было почти святотатством.

— Брат Гийом, вообще-то, одновременно с Магистром прибыл с Кипра. Он рыцарь! Он вхож в круг, где такое обсуждают. Можно подумать, только командор любит поговорить с приятелями за кубком вина. Они говорили, что Ордену на Папском престоле нужен человек, который поддержит идею нового крестового похода. Вот мне и интересно, почему вы считаете, что командор Ноэль ошибается?

Робер помялся, но ему, кажется, тоже очень хотелось пообсуждать услышанное.

— Потому что мне кажется, король не будет слушать, что говорят ему из Рима. Король Филипп не следует законам, постоянно поступает бесчестно. Может, для вас это не совсем понятно, но то, как он теряет лицо, не держит слово, это…

— Какое слово?

— Ну, например… Про крестовый поход я вам уже говорил, помните? Объявить, что собирается в крестовый поход, спокойно собрать пожертвования и всё пустить на свои нужды — это низко. А нынешняя война? Началось с соперничества рыбаков, а сколько уже полегло людей. И ведь Эдуард не раз пытался уладить дело миром. Но король Филипп только на словах соглашался, а сам продолжал давить на англичан. Эдуард даже предложил в знак примирения пустить французских солдат в крепости Гиени до тех пор, пока папа Римский не рассудит дело. Наш король согласился, но как только французские солдаты вошли в крепости, он объявил, что отныне территория Гиени конфискована в пользу короны. Так нельзя, понимаете? Он же рыцарь! Его слово священно!

Эсташ хрюкнул, а Бертран, забывшись, пожал плечами:

— Вы уж простите, брат Робер, но где вы видели благородных рыцарей, верных своему слову, защитников угнетённых и обиженных? Не в балладах, а в жизни? Королю нужны территории — он их захватывает, нужны деньги — он придумывает, как их забрать. Ничего нового, все так делают. Просто на сеньора, неблюдущего вассальное право, можно пожаловаться королю, а кому пожаловаться на короля? Папе Римскому? Так вы сами говорите, что вряд ли прислушается. Да и там, как оказывается, всё нехорошо.