Рыцарь Храма Соломона

Глава 13. Кипр

Сидя на палубе в обнимку с деревянным ведром, Эсташ тихо стонал. Его больше не интересовало, ни куда идёт корабль, ни как натягиваются под напором ветра паруса, ни как судно устроено изнутри и снаружи. Не хотелось смотреть ни на море, ни на небо. Хотелось перестать существовать.

В трюме было ещё хуже, и Эсташ выполз на палубу, забился в уголок, чтобы никому не мешать, и страдал в обнимку с ведром. Ему было глубоко плевать, как это выглядит со стороны. Ведро было пустым — после трёх дней качки выворачиваться Эсташу было просто нечем, одна лишь мысль о еде заставляла судорожно сжиматься всем нутром, и несчастная жертва морской болезни только сплёвывала в ведро тягучую горькую слюну.

— Я умру сейчас, — безнадёжно пожаловался он подошедшему Бертрану.

Бертран мотнул головой и протянул ему какой-то небольшой толстый корешок.

— Что это? — мученически спросил Эсташ на зависть бодрого приятеля.

— На́ вот, дали для тебя. Маленький кусочек откуси и рассасывай. Он жгучий, как перец, но помогает. И вот ещё. — Бертран высыпал на колени страдальцу несколько мелких диких апельсинов. — Тоже помогает. Говорят, кислое надо рассасывать при морской болезни. Ещё край одежды натри корочкой и нюхай.

Эсташ сглотнул и осторожно надкусил кусочек странного корешка. Острый, ярко пахнущий сок брызнул на язык, неся мгновенное облегчение. Эсташ нахмурился:

— Знакомое что-то.

— Зингибер *. Только в рождественские пряники сушёный кладут, а это свежий.

Эсташ поднёс к носу волшебный корешок и вдохнул; облегчëнно, ещё не веря своему счастью, расслабил плечи.

Бертран, глядя, как приятель обессиленно растёкся по палубе, удовлетворённо кивнул:

— Во, другое дело. Терпи, брат, обычное дело в море.

Оставшееся время плавания прошло сносно, но Эсташ раз и навсегда понял, что море и корабли — не его стихия. Теснота и духота трюма, необходимость, извиваясь ужом в тесном пространстве, убирать за лошадьми, которые от вынужденной малой подвижности дурели, плохо ели и тоскливо ржали, требуя выпустить. А запах!

Белокрылые и лёгкие издали кораблики вблизи оказались неповоротливыми громадами со склизкими даже на вид боками и серой грубой холстиной парусов. И даже избавление от морской болезни не сделало нахождение на борту приятным.

— Это где это видано — оправляешься с борта чуть ни при всех, да ещё водой в зад брызгает! Мочишься и одной рукой за канат держишься — волной того и гляди смоет! Тьфу ты, пакость! А жратва? Это же невозможно есть! Каждый день сухари и солонина, солонина и сухари! А вода? Да у нас в командорстве скотину такой не напоили бы! Роберу, который был, разумеется, избавлен от необходимости убирать в трюме навоз, стирать рубашки, мыть посуду и развлекал благородную часть пассажиров и капитана исполнением баллад и восхвалением красоты заката на море и огромных близких звëзд на бархате неба, хотелось надеть на голову ведро. И постучать.

Бертран, которому Эсташ по три раза на дню изливал жалобы на тяжкую долю бедного сервиента, закатывал глаза, что-то шептал и спешил найти себе занятие. Эсташ обиженно шмыгал носом — друг, называется! Не было никакой надежды, что приятель шептал молитву Высшим силам о вспомоществовании страдальцу, скорее всего, ругал нытика последними словами.

Короче говоря, Эсташ томился и считал дни.

С жадностью смотрел он на приближающийся берег: за три недели плавания ** корабль осточертел до невозможности. Поэтому, когда вожделенная суша наконец показалась, Эсташ заранее был готов видеть в приближающемся клочке земли рай. Издалека это и правда было похоже на сказку: яркая зелень, выбеленные солнцем камни построек, терракотовые мазки черепичных крыш. Над головой носились и истерично орали чайки, и громада корабля, поскрипывая такелажем, неспешно переваливалась всё ближе и ближе к причалу. От желания снова почувствовать под сапогом твёрдую землю вместо зыбких досок палубы сосало под ложечкой. Эсташ прищурился. А вон там — на возвышении, большое и значительное — это резиденция Великого магистра? Ух. А может, это во-о-он там? Тоже что-то крупное.

Правда, сойти на берег, восторженно разинув рот, не вышло: кроме поклажи на берег надо было вывести лошадей. И если все их пожитки вынес Бертран, то сомнительная честь выводить коней досталась Эсташу — Бертран за два года так и не нашëл с животными общего языка, ездил средне, а уж уговорить застоявшихся, нервно прядающих ушами коней спокойно и ровно спуститься на берег, ему удалось бы только ценой раздробленных копытами ног. Поэтому Эсташ со вздохом отстранил приятеля и взялся за дело.

Испуганно храпящим жеребцам замотали головы тряпками и буквально сволакивали по сходням. А Эсташа ещё и попросили помочь другим — очень уж ловко он управился с их пятью животинами. Пришлось проявить чудеса христианского добросердечия и то уговорами, то руганью выводить из трюма ещё и чужих.

— Вперëд. Вперëд! Ну иди, хороший, иди, ну. Молодец. Шагом. Шагом. Не надоело в трюме-то? Застоялся, измаялся, воды свежей хочется, да? Ну иди, иди, скотина! Шагом, шагом, говорю! Так, медленнее! Тише, тише. Тише! Спокойно иди, говорю, рагу ходячее, сломаешь ногу — я первым в очередь стану похлёбку попробовать! Вперёд. Иди, тупая скотина! Вон хозяин стоит, сейчас вкусненького даст. Побегать пустит, ну! Доски скользили и раскачивались, лошади мотали головами и пытались куда-то шарахнуться, и Эсташ взмок, изматерился и смертельно устал.