Рыцарь Храма Соломона

Глава 14. Искушения

Бертран ревновал. Дико, по-детски, до злых слëз и запальчивых зароков: «Ах, они так! Голову не поверну! И здороваться не буду! И вообще!»

Причина его ревности — две причины — беспечно радовались жизни. Эсташ и Робер вписались в жизнь Дома, словно родились на Кипре. Компанейский, лëгкий характером и болтливый Эсташ быстро перезнакомился с прочими молодыми сервиентами, подлизался к брату, заведующему хозяйством, и теперь его было не найти: то он гонял коней купаться в море, то его взяли с собой на базар покупать какую-то снедь — а там ой как есть на что поглазеть, то отправили собирать налоги в дальние наделы, и он вернулся с полной сумой странных орехов и сладостей, которые ему отсы́пали за редкие даже во Франции серые глаза и наглую умильную рожу. И то, что он поделился лакомствами с Бертраном, никак не утешило последнего. Потому что все эти интересные вещи проходили без его участия!

Тут, Бертран, конечно, наводил на приятеля напраслину — послушания раздавались всем сообразно надобностям командорства, и Эсташ ехал туда, куда велено, и делал то, что велено. Крепкого храмовника ставили на те работы, где он был наиболее полезен, и приятель был не виноват, что полезен он был в интересных и весëлых делах. А вот проигрывающий статями Бертран ни в купании коней, ни в сопровождении обозов незаменимым не являлся: сервиентов на Кипре было много, выбирать было из кого. Обижаться на то, что их не ставят в пару, было несправедливо, но Эсташ хотя бы для приличия мог сделать не такую довольную рожу! И не болтать так много с братом Сержио, тоже мне друга нашëл! И мерзотно воняющая специями еда Эсташу нравилась! И жара ему была нипочëм! И Сержио его даже плавать научил, и Эсташ даже научился! И ничего он не дурачок-простачок, а умело прикидывается дурнем! С дурня какой спрос? Гад двуличный!

Робер тоже был в своëм репертуаре. В прямом смысле: в каждом углу Дома был слышен в часы отдыха его мягкий бархатистый голос. «Как Боженька рукой душу трогает», — зачарованно сказал кто-то из братьев. В этот раз Бертран вместо гордости за Робера испытал только ещё бо́льшую ревность. Здесь было много молодых рыцарей, и Роберу было с кем и побеседовать о политике на досуге, и помериться искусством владения меча, и обсудить богословские темы. С ровней.

Самого же Бертрана как-то незаметно оттëрли с должности оруженосца — официально он им так и не был объявлен — и отрядили в помощь драпьеру. И вот вроде бы правильно: самая его работа. То, чем он занимался в отцовской лавке, только в огромных масштабах. Он же вроде так и хотел?! А Роберу и Эсташа в прислуге хватит. Только теперь, после двух лет совсем другой жизни, к которой он, оказывается, почувствовал вкус, заниматься только плащами, подштанниками да упряжью оказалось невыносимо тоскливо. «Ну ты же считать умеешь? И читать! С ума сойти — грамотный сервиент! Вот и работай во славу Ордена: проверяй отчëты Домов, собирай их в общий свод, переписывай. Отдельно считай, какому Дому сколько и чего надобно. Медленно читаешь? Учись по ходу дела».

Впервые в жизни Бертран пожалел, что владеет грамотой. Запертый в стенах командорства утра до ночи он вчитывался в чужие отчëты, выписывал цифры в общий свод, отдавал на проверку драпьеру. Иногда в его скучную келью забегал писарь и с радостным «ну у тебя же чудесный почерк, перепиши вот это, я не успеваю, а завтра уже корабль» подсовывал ему какие-то письма.

Бертрана тошнило от счëта, чтения и переписывания. Он тихо бесился, тоскливо глядя в окно. Только сейчас он осознал, как скучна и однообразна была его почтенная жизнь торговца тканями. Вынужденный в совсем сопливом возрасте из-за болезни отца взвалить на свои плечи звание главы семейства и хозяина лавки, он и не понимал, что юность его прошла среди тряпья, судорожного подсчëта податей и угождения покупателям. Что он сам к шестнадцати годам стал как маленький старичок — рассудительный и благообразный. И что бесшабашный Эсташ (и даже благородный, но совершенно не от мира сего Робер) буквально поделились с ним своей кипучей бурлящей молодостью. И ему понравилось. А теперь…

Короче говоря, Бертран тяжело переживал потерю их житья во Франции, тихо бесился от скучных обязанностей и всячески отлынивал от работы, зло выслушивая попрëки. Только на обязательных для всех утренних тренировках и можно было теперь отвести душу, но тут этой самой душой овладевала обида на Робера с Эсташем, которые и здесь находили себе других партнёров для учебных боëв, и Бертран тоже не особо усердствовал.

Такое пренебрежение послушаниями не могло закончиться ничем хорошим. Рано или поздно мягкое сетование драпьера должно было вылиться в получение наказания. Ну и вылилось… Да так, что от воспоминаний хотелось провалиться под землю. Оказалось, всё это время за ним внимательно наблюдали, а он… Позорище.

Бертран осторожно скосил глаза на главный стол. Великий магистр неспешно выбирал блюда и осматривал трапезную. А Бертрану после вчерашнего разговора кусок поперёк горла вставал. С самого момента их отплытия из Франции Бертран думал о Великом магистре и ужасно переживал. Он не представлял, как будет находиться рядом с ним. «С отцом…» — аккуратно, на пробу — даже не проговорил! — впервые подумал Бертран. Покатал в голове слово, примерил, скривился. Ничего. Совсем ничего он не чувствовал к этому мужчине, и, если честно, несколько удивляло то, что тот, в свою очередь, кажется, вполне свыкся с мыслью о родстве. По крайней мере, первое, что сделал он по прибытии новых членов Ордена в Дом, нашëл Бертрана глазами. Улыбнулся и поприветствовал братьев. Вроде бы всех, но Бертран чётко чувствовал, что его, конкретно его. Он даже забеспокоился, что выделение среди всех простого сервиента вызовет вопросы, но всё же Магистр был Магистром и более никаких проявлений чувств себе не позволил.