Рыцарь Храма Соломона

Глава 26. На самом донышке души

В то же самое время, когда бессонница терзала Бертрана, она посетила и другого оруженосца. Эсташ, впервые в жизни не могущий уснуть, маялся, крутился с бока на бок и вздыхал.

— Да спи ты уже! — не выдержал Робер. — Может, последняя возможность выспаться, во время осады от стены-то не отойдëшь, не то что поесть и поспать вдоволь. Воевать — ясная голова должна быть.

— Не спится.

Эсташ замолчал, засопел, и вдруг нерешительно попросил:

— Робер… Исповедуй, а? Мне надо.

Робер от удивления проснулся окончательно и сел. — С ума сошёл? Ты же прекрасно знаешь, что нельзя! Мы такие же миряне, как и были, только давшие обеты. Если тебя так прижало, то имей смелость исповедоваться как положено!

— Не могу, — с мукой в голосе ответил Эсташ. — Ну не могу я! Ну пожалуйста! Мы же на капитулах исповедуемся. Почему нельзя?

— Глупости! Нет, конечно! Откуда у тебя такая каша в голове! Мы не исповедуемся, а каемся! А ещё пятый год в ордене! Это не имеет никакого отношения к вере. Это просто обязательство перед товарищами. Ну как объяснить-то? Ну, допустим, входишь ты в цех скорняков. И вот ты, чтобы тебя из цеха не вышвырнули и всячески защищали, берёшь на себя обязательство продавать товар по определённой цене, в определённом месте и определённого качества. И несёшь ответственность за свои обещания перед собратьями по ремеслу. Так понятно?

Эсташ упрямо мотнул головой.

— Понятно. Так ты исповедуешь меня или нет?

— Да это не имеет никакой силы, дурень!

— Всё равно…

Робер в замешательстве смотрел на Эсташа. И почему тот вечно крутит окружающими, как хочет?! Робером — так точно.

— Ну… Давай так: отпускать грехи я не могу, я уже сказал. Но вот выслушать тебя и помолиться за твою душу я могу.

Эсташ задумался и кивнул:

— Да, так хоть кто-то знать будет. И помолится… если что.

Робер сел поудобнее.

— Господь да пребудет в сердце твоём, чтобы искренне исповедовать свои грехи от последней исповеди.

Эсташ, наоборот, откинулся на постель, нервно облизнул губы и сказал, обращаясь к потолку:

— Я не Эсташ.

— А-а-а… А?!

— Я Этьен. Эсташ — это мой кузен. Был.

— Ты что, убил его?!

— Что? Нет! Нет, конечно! Он сам помер за два года до того. А мать…

— Подожди. Давай по порядку.

— Год был голодный. Мы никогда особо не жировали, а тут неурожай случился, и совсем беда началась. Мамка у меня умная — строго распределяла, чтобы пусть впроголодь, но не помереть. А я как раз расти начал, есть охота постоянно. Ты не представляешь как! Не семью же объедать? Нас у родителей трое, и все трое растут, и все жрать хотят, как вурдалаки. Мать нам своё всегда старалась сунуть, а сама как щепочка. Мы-то все в отца пошли: он здоровенный, у нас в деревне все светловолосые и здоровенные, а мамку он из соседней деревни взял замуж — она ему чуть не ниже плеча. — Эсташ вздохнул. — Отвлёкся. Ну вот… Я пока мелкий был, в город на рынок бегал, подворовывал. Схватишь, что съестное под руку попадётся, и дëру. А как подрос — сильно не поворуешь, приметный. Рядом с нами прудик был графский, нам рыбу оттуда не разрешали ловить — сразу вешали, если кого застанут. Страшно, но жрать сильнее хотелось. Стал я на тот пруд захаживать. Мне долго везло. Я домой притаскивал, мать потихоньку варила, а кости закапывала, чтоб соседи не прознали и не донесли.

Робер молча слушал, сглатывал и обещался, что больше никогда не позволит себе смеяться над помешательством Эсташа на вкусной еде.

— А один раз… Поймали меня, короче. Трое их было. Слугами у графа работали, выслужиться, видать, решили, специально с ночи караулили на бережку. Уж как я просил отпустить… А как руки верёвками крутить начали, я и понял, что всё, конец, сейчас повесят. И… Я не помню, короче… Так… Мазками… Камень под руку подвернулся, я… Двоих сразу, а третий убежать хотел, я догнал. Он бы сдал меня… Домой прибежал, одежда вся в кровище. Шатало, как пьяного. Сказал, как было. Отец одежду в печь кинул, лепëшек сколько было в руки сунул и велел бежать, пока мертвяков не нашли. У нас рано все встают, кто-нибудь да увидел…

Эсташ надолго замолчал.

— А потом?

— Потом… Побежал, что потом? Отсиделся в овражке, а ночью ушёл. Так и шёл три дня. Ну то есть три ночи, днём забивался куда-нибудь и спал. Хорошо, весна уже была, тепло, зимой околел бы.

— Куда шёл-то?

— Да просто шёл. Подальше. Долго болтался, пооборвался весь, а в город наниматься страшно было — всё казалось, что ищут меня. Понял, что ещё чуть-чуть, и сдохну где-нибудь под кустом… Я на них случайно наткнулся, на рутьеров.

Эсташ покосился на Робера, лицо которого каменело всё больше.

— И… Остался. Не хотели брать, но я уже тогда сильный был, а у них как раз перед этим четверых убили. А стая — она большая должна быть, не умением, так числом навалиться — так Кривой Жан, старшой наш, говорил. Год я с ними ходил.

Эсташ вздохнул и снова принялся внимательно разглядывать потолок, смотреть на Робера было страшно.