Рыцарь Храма Соломона

Глава 29. Праздники и прощания

Робер сонно повернулся с боку на бок и уже приготовился нырнуть назад в уютное марево сновидений, когда какая-то неправильность в окружающем мире заставила его насторожиться. Ощущение одиночества в комнате было необычным — за прошедшие годы он привык к общим кельям, тусклым огонькам свечей, горевших всю ночь, согласно Уставу, и разноголосому посапыванию братьев.

— Эсташ, ты спишь? — шёпотом позвал Робер, чувствуя себя дураком. Зачем будить человека, если он спит?

Тишина. Приподнявшись на локте, он вгляделся в соседнюю кровать.

— Эсташ?

Ну, живот, может, прихватило… Робер полежал, глядя на свечу и прислушиваясь к далёкому гомону, и задремал.

Через пару часов он снова проснулся всё в том же одиночестве.

Ну и что стряслось? Нерешительно поднялся, размышляя, одеваться полностью или просто накинуть плащ. О, а кстати… Быстро ворохнул сменную одежду и чертыхнулся — Эсташ с гипотетически заболевшим животом удрал при полном параде.

Под окнами раздался взрыв смеха, слышались отдалённые звуки музыки: хозяева замка отмечали Рождество. Тамплиерам было велено с союзниками в теологические споры не вступать и лечь спать сразу после обычного скромного ужина и молитвы — от греха подальше. Хотя радушные хозяева и предлагали присоединиться если не в церкви, то хотя бы на праздничном пиру. На пиру… Ах ты ж скотина ненасытная!

Пылая гневом, Робер быстро привёл себя в порядок и карающим клинком правосудия полетел в пиршественную залу.

Эсташ, разумеется, там и нашёлся. В кругу танцующих. У Робера аж горло перехватило от злости. Эсташ весьма бодро попадал в такт и вместе с другими танцорами то шагал вперёд, чуть наклоняясь и сужая круг, то отступал назад, вновь расширяя его. По обе стороны от Эсташа улыбались девушки, не достающие ему макушками даже до плеч, их ладошки терялись в лапищах храмовника.

Троица смотрелась гармонично, двигалась слаженно и выглядела абсолютно довольной жизнью. Ну и как не обидеть хозяев, вытащив из центра хоровода этого… этого?!

— Драгоценный друг мой Робер, ты почтил наш праздник! Садись с нами, отведай праздничной пищи. Радость и надежда снова пришли к нам, Спаситель родился! — К Роберу спешил Рубен.

Ох ты ж…

— Рубен, ты же понимаешь, мы — монахи, нам не следует тут находиться. Мне надо увести отсюда Эсташа, пока он что-нибудь не натворил.

— Брат, не обижай. Вы у друзей. Что может случиться? Выпей с нами. Вино-то пить можно.

Слабо сопротивляясь, Робер позволил усадить себя за пиршественный стол.

— Рубен, прошу тебя, я не могу, нас накажут.

— Да за что? Могучий воин Эсташ вписал себя золотыми буквами в летопись замка. Сегодня все должны радоваться.

Робер представил, как душит Эсташа, и учтиво поклонился, принимая кубок.

Вырваться удалось ближе к утру. Откланявшись, многословно отблагодарив и многократно расцеловавшись с присутствующими, Робер наконец выволок «могучего воина» и потащил его к себе, пытаясь хотя бы со стороны выглядеть чинно и благообразно. Его, правда, терзали сомнения, что рыцарь-тамплиер, сам не особо твёрдо держащийся на ногах и волокущий пытающегося вернуться и доплясать сервиента, чинно и благообразно выглядеть не может по определению, но Бог засчитывает и усердие.

— Свинья! — вынес вердикт Робер, едва скрывшись с глаз радушных хозяев в переплетении коридоров.

Хотелось бы сказать, что слово произнесено было патетично и гневно, но реальность подводила: Робер едва слышно пропыхтел это себе под нос. Во-первых, глубокой ночью в крыле, отведённом в Сарвандикаре храмовникам, орать и привлекать внимание не стоило — ещё оставался шанс добраться до своей двери незамеченными. Ну то есть караульные их, разумеется, увидели и проводили взглядами, но была надежда, что не сочтут нужным сообщать вышестоящему начальству о такой малости, как подвыпивший рыцарь с оруженосцем. А во-вторых, одновременно читать Эсташу нотации и направлять в спальню его вырывающуюся тушу, желающую вернуться к ломящимся от еды столам, было весьма проблематично.

Негодяй никак не преисполнялся виной и страхом разоблачения, даже попытался запеть рождественский гимн.

— Тихо! Заткнись! Заткнись, пока кто-нибудь из рыцарей не поинтересовался, что за шум на лестнице! Скотина, у меня сейчас пупок развяжется! Что ж ты тяжёлый-то такой!

— Робер, ну пусти.

— Брат Робер!

— Брат Робер, пойдём ещё выпьем и поедим, там так весело.

— Спать, я сказал! На молитву вставать через пару часов, а ты на ногах не стоишь!

— Стою я! Даже пляшу.

— Я видел, мерзавец. Позорище какое, отплясывающий храмовник!

— Так ведь праздник великий! Что плохого?

— Это у них праздник, не у нас.

— А Рубен говорил, что это мы неправильно празднуем. Он сказал, что раньше Рождество все праздновали как армяне, а потом у нас сдвинули, чтобы наши язычники перестали праздновать рождение солнца, а праздновали рождение Иисуса.

— Ах ты! Сейчас, погоди, руки заняты… — Робер прислонил Эсташа к стене, размахнулся и влепил ему подзатыльник. — Не богохульствуй! Ты католик! Не смей слушать такое, а тем более повторять! Понял?!