Рыцарь Храма Соломона

Глава 32. Переписка

Бертран придирчиво осмотрел свои одеяния, поправил плащ и, расправив плечи, шагнул на улицу. Гордыня была, по-видимому, заразна. Потому что пару раз — да не пару, а постоянно, что уж себе врать — он ловил себя на том, что опасливые, уважительные взгляды прохожих доставляют ни с чем не сравнимое удовольствие. И уже не из-за ворчания Гуго, а по собственному почину он следит, чтобы начищенные шпоры сверкали на солнце огнём, на белом плаще не было ни пятнышка, ни складочки, ну а про голову и говорить нечего — она задиралась вверх сама собой. Грех как есть. За Робером он такого, например, не замечал. Ну так то Робер…

В Париже Бертран обжился быстро — житель крупного города, он привычно и комфортно чувствовал себя в городской суете и толчее. Больше всего Бертран любил дни, когда дела требовали выезда за пределы квартала тамплиеров. Всякий раз он старался проложить свой путь через остров Ситэ. Как нерадивый подмастерье от неподбитых сапог, он сбегал от порученных дел, чтобы ещё разок проехать мимо Собора Парижской Богоматери. Вернее, мимо-то Бертран почти никогда и не проезжал. Как бы ни торопился, всё равно кидал поводья слуге и хоть ненадолго заходил внутрь преклонить колени. Чтобы глупо улыбаться захватывающей дух высоте сводов и замирать в детском восторге от разноцветного великолепья прошедшего сквозь цветные витражи солнца. Ему безумно нравилось запрокидывать голову ввысь, оглаживать взглядом статуи и барельефы, мерить взглядом стены, дорисовывая в воображении недостроенное и подгоняя время. Ведь совсем чуть-чуть, немного — и Собор будет полностью готов. Какое же нечеловеческое смирение надо было иметь архитекторам и строителям, заложившим фундамент Собора: знать, что ты будешь строить всю жизнь и так и не увидишь результата своих трудов! Не увидишь такой потрясающей душу красоты! Бертран ещё раз мечтательно улыбнулся алтарю, перекрестился и поспешил вернуться к делам.

Неспешно проезжая квартал, принадлежащий Храму, он с удовольствием осматривал деловитую суету братьев: каждый был занят делом, каждый приносил пользу. Вот спешат на свои места клерки, отвечающие за отражение денежных операций с мирянами: с удобством расположившись у маленьких защищённых окошечек, в изобилии проделанных в толстой стене, они принимают на хранение и выдают под процент деньги, выписывают дорожные чеки, скрупулёзно записывая суть операций в приходные и расходные книги, попутно делая записи о переводе полученного или выданного относительно парижского ливра. Подъезжают братья из командорств, привозят документацию, отчёты и средства, полученные от продажи шерсти, мяса, мёда и вина. Вот выехал за ворота отряд братьев, заступающих на дежурство на тракте. Бертран аж вздохнул от нахлынувшей ностальгии: эх, сейчас бы кусок сыра в перемётную суму, флягу вина да под неприличные шутки Эсташа и возвышенные россказни Робера опять прокатиться в патруле и не забивать голову проблемами сильных мира сего. Дороги не приносили Храму денег напрямую — прямой обязанностью братьев было содержать их в порядке и охранять путников, но ведь на дорогах стояли трактиры… Тут Бертран снова помянул Эсташа и его рожу, становившуюся умильной при виде жарящегося на вертеле порося и шипящего в кружке пива.

Бертран потряс головой, стараясь вытряхнуть из неё сегодняшнее мечтательное настроение. Гуго сбросил на своего оруженосца львиную долю хозяйственных обязанностей в Тампле, оставляя за спиной только на серьёзных встречах в королевском дворце или аббатствах. С Бертраном согласовывали теперь количество хлеба, ежедневно выдаваемого нищим, он контролировал завизированную Гуго выдачу оружия и денег командорствам и делал ещё массу мелких и нудных дел, составляющих ежедневную рутину главы Парижского Тампля. Пару месяцев он был в ужасе: плохо спал, перепроверял всё по несколько раз, чудилось ему, что он что-то упустил в суете. А потом представил, что это просто большая лавка. Успокоился и принялся хозяйничать.

– Сразу видно кровь почтенных торговцев. Без году неделя в Париже, а уже своим занудством по поводу качества поставляемого товара довёл нескольких командоров до письменных жалоб мне. Ремесло вспомнил? — не преминул уколоть его Гуго.

— Освободил вам время для размышления о великом, мессер. Вы лично хотите надиктовывать командору Каркассона письмо о том, что тот по расчётам должен был предоставить ткани на четверть больше, а командору Шампани — что он несколько лукавит по поводу неурожая винограда и плохих продаж вина?

— Я ж и говорю — всю кровь выпьешь.

— Не нам, Господи, а имени Твоему, — пожал плечами Бертран.

Со временем шпильки в разговорах рыцаря с оруженосцем стали привычными и неострыми — у них установился вооружённый нейтралитет: Гуго смирился с неизбежным раздражителем, а Бертран притерпелся к поганому характеру рыцаря, и иногда — иногда! — даже гордился патроном.

…Бертран взбежал по крутым ступенькам и присоединился к писарю, который торопливо разгребал почту к приходу Гуго.

— О, слава Богу! Бертран, помогай! Столько посланий, я не успеваю, мессер сейчас мне голову откусит.

В четыре руки дело пошло веселее, и к приходу господина досмотрщика Франции почти всё было распечатано, рассортировано по степени срочности, секретности и географического места отправки и смысловому наполнению.

— Ух, ты! А это тебе. — Писарь держал в руках свëрток, видимый угол которого был исписан мелким, убористым и очень знакомым почерком.

Бертран расплылся в улыбке и уже протянул было руку, как дверь стукнула и в помещение прошествовал Гуго.

— Так-так. Ну-ка. — Гуго, в обход бесплодно хватанувших воздух пальцев своего оруженосца, ловко вытянул у писаря Роберово письмо.