Рыцарь Храма Соломона

Глава 33. Гибель гарнизона

Эсташа определили к брату Пьеру — рыцарю чуть старше Робера. Пьера Эсташ знал и недолюбливал ещё с Кипра. Вернее, Пьера активно не любил Бертран и настраивал против него и Эсташа.

Эсташу, правда, на Кипре было чем заняться кроме пристрастного изучения знакомств своего рыцаря — он сам тогда регулярно удирал в самоволки с Сержио и ворчание Бертрана воспринимал скорее как ревность оставшегося не у дел. Хотя и был согласен, что для увлекающегося Робера молодой рыцарь был компанией крайне нежелательной. Ибо был брат Пьер человеком образованным, начитанным, любознательным, к Роберу захаживал пообсуждать труды теологов и был ещё более не от мира сего, чем Робер. На Кипре Эсташ с Бертраном старались отсекать его от Робера под любыми предлогами, потому что идеи, которыми фонтанировал брат Пьер, тянули даже не на порку и годовое лишение белого плаща, а на тесное общение с инквизицией. Именно с Пьером Робер читал Коран, обсуждал, можно ли считать ислам ответвлением христианства, если у мусульман пятый пророк Иса — это как раз Иисус. Потом благополучно дошли в своих размышлениях до вывода, что тогда и христианство — ответвление иудейской веры, с минуту молча посидели, поглядели друг на друга и закрыли тему.

И это было самой приличной из тем разговоров! Чего стоило только детальное обсуждение ритуала проклятия козла в иудейских практиках! Брат Пьер высказывал, помнится, идею, что обряд, проведённый шиворот-навыворот, может, наоборот, бросить проклятие на всех присутствующих. И что козёл должен быть метафорическим — не несчастное, ни в чём не повинное животное, а «козлище в стаде агнцев», то бишь осквернивший себя всеми грехами преступник.

После споров Пьер потащил Робера в дальний угол библиотеки, воровато оглядываясь, выудил откуда-то из завалов старых бумаг толстенный, неприятный даже на вид фолиант, и эти два идиота его разглядывали, шёпотом переговариваясь, выставив сервиентов в смежное помещение и велев подать знак, если кто вдруг зайдёт. Их Робер не опасался совершенно, оно и понятно — уж не Бертрану с Эсташем на него доносить.

Эсташ по неграмотности не особо вникал в беседы, только и запомнил из всего сказанного спор про ленту. В ритуале перекладывания грехов на козла лента из красной должна была стать белой, и Робер задался вопросом, каким образом тогда должно получиться наоборот. Не должно ли быть тут ещё и алхимических практик пропитывания ленты каким-то составом, чтобы она со временем покраснела?

— Брат Робер, ну ты чего! — запальчиво фыркнул Пьер. — Ясно же, что красная лента, привязанная к воротам, белела под солнцем от времени, а из белой красную получить можно очень просто — она должна вымокнуть в крови. Ну. Того самого «козлища» *.

У Бертрана разве что волосы дыбом не вставали от подобных «бесед». Эсташ лишь пожимал тогда плечами, не понимая, чего Бертран кипятится. Ну болтают всякую чушь. Кто их, дворян, разберёт, может, у них так принято?

— Ты не понял?! Они, вообще-то, говорили о ритуале человеческого жертвоприношения! И книга эта жуткая! Где этот урод её взял-то?! Она же человеческой кожей обтянута! Липнет же к Роберу всякое дерьмо! — бесился в ответ Бертран.

Потом брата Пьера отослали в другой Дом, в Киликию он тоже не попал, и едва наклюнувшаяся дружба к облегчению сервиентов сошла на нет. А теперь этому самому Пьеру приходилось услужать.

Но дни сменялись днями, недели неделями, и поначалу страшно недовольный таким поворотом Эсташ притерпелся к новому начальнику. Брат Пьер не был ни вредным, ни занудным, тоже очень скучал на острове без подходящей компании (других идиотов обсуждать чёрную магию в гарнизоне не нашлось) и свою приязнь к Роберу невольно переносил на его сервиента. Эсташ, не будь дурак, хорошим отношением пользовался, через Пьера умудрялся передавать на Кипр приветы выздоровевшему Роберу и узнавать в пересказах, что творится в мире. И даже немножко радовался, что Робера тут нет. Без Робера совершать вылазки на берег было как-то… не стыдно. Начальство приказало? Ну значит, начальству перед Богом и отвечать. А дело Эсташа — выполнять приказы. Да и не разрешил бы Робер выспрашивать брата Пьера про черномагические ритуалы. Если голова Робера под завязку была забита балладами и иноземными именами и историями, то голова брата Пьера под крышечку полнилась всякой бесовщиной. А Эсташу нравилось. Вроде как страшную историю на ночь послушать. Он в детстве любил такое.

В ноябре папа Бенедикт даровал Храму остров.

— На́ тебе Боже, — зло прошипел под нос Пьер, услышав эту как будто радостную весть.

— Почему вы злитесь? Это плохо? — полюбопытствовал Эсташ, оставшись с рыцарем наедине.

— Это не просто плохо, брат, это катастрофа.

— Подарок — катастрофа?

— Конечно! С этого дня вся ответственность за этот кусок скалы легла на Храм. А наш магистр теперь связан по рукам и ногам. Попытается вывести отсюда гарнизон — и на весь христианский мир прогремит трусом, потерпит поражение — и опять-таки останется виноват. Так этого мало: похоже, сам магистр не понимает, что в ловушке. Он и в самом деле воспринял это как дар.

Брат Пьер оказался прав. К весне следующего года на Руаде не осталось ни одного госпитальера. Под предлогом неудобства нахождения на чужой территории они отбыли на Кипр.

Теперь гарнизон острова составляли пятьсот сирийских воинов, сто двадцать рыцарей да триста сервиентов. Гарнизон день ото дня становился всё смурнее, а еженедельные советы всё длиннее и злее. Если бы Эсташ обладал более острым умом или был более впечатлителен, он, несомненно, уже бы весь извëлся. Но, создавая Эсташа, Боженька, несомненно, посчитал, что крестьянину тонкая душевная организация без надобности, поэтому раб Божий Эсташ крепко спал, с аппетитом ел, искренне молился, не менее искренне и с определённой долей таланта совершая вылазки и убивая, и оставлял тяжкие думы о грядущем более предрасположенным к этому рыцарям.